На главную Статьи Обсуждение книги Форум Написать автору Консультации автора




Обложка книги Бориса Шипова

Борис Шипов

ВЕЛИКАЯ ЛОЖЬ.

ТЕОРИЯ ЛЮБВИ: МИФЫ И РЕАЛЬНОСТЬ.

"Бахрах-М"

2010

ББК 88.37; 88.5; 87.7

Ш 63

Шипов Б.

Ш 63 Великая ложь. Теория любви: мифы и реальность.

Самара: Издательский дом «Бахрах-М», 2010. 320 с

ISBN 978-5-94648-081-9



Традиционные теории любви, господствующие веками в искусстве и литературе и культивируемые наукой, не устраивают автора этой книги. С его точки зрения устоявшиеся взгляды на любовь не более, чем миф, великая ложь человечества. Б.Шипов высказывает мысли спорные, дискуссию с различными теориями ведет резко, порой не стесняясь в формулировках... Но именно этой нестандартной авторской позицией и обширным материалом по теме, здесь собранным, эта книга и будет интерес на читателю.


В оформлении обложки использован фрагмент работы
Питера Хебейсена (Peter Hebeisen).


ISBN 978-5-94648-081-9

© Шипов Б., 2010
© Издательский дом
«Бахрах-М»









ОГЛАВЛЕНИЕ

БЛАГОДАРНОСТИ

ЛЮБОВЬ И НАУКА

Главная тема

Искать причины не желаем

В одну кучу

Половая любовь без секса

О чем у нас речь?

Путаница с постановкой задачи

Предпочтение типа

Переврать трижды

Популярная сексология

Космическая сила

Любовь-чувство и любовь-деятельность

ПОСТАНОВКА ЗАДАЧИ

Взгляд инопланетянина

На другой основе

ЛЮБЯТ ЛИ ЖИВОТНЫЕ?

Приматы

ИСТОРИЯ СЕМЬИ

Коллективное вытеснение

Групповой брак

Протоэгалитарый (парный) брак

Патриархический (моногамный) брак

Эгалитарный (современный) брак

ЛЮБВИ НЕ БЫЛО

Тробрианская любовь

Парование

Эксперименты на людях

Дикари и аристократы

На прекрасном острове

ТЕОРИИ И БОЛТОВНЯ

Вопрос о душе

Иллюзия ясности

Отодвигание вопроса

Неведомая сила

Особая сущность

Поэты и ученые

Определения любви

Сверхмногозвенное определение

Зачем это нужно?

КРИТИКА ТЕОРИЙ ЛЮБВИ

Генетическая теория

Феромоны

Теория идеала

Культурная теория

Триангулярная теория

Биосоциальное единство

Три влечения

Прыжки через законы

Сплав влечений

Три слоя энергий

«ИСКУССТВО ЛЮБИТЬ» Э.ФРОММА

ТЕОРИЯ ЛЮБВИ

Проста, как валенок

Аналогии в страстях

Чужие умные мысли

Горечь греха

Половое влечение в любви

Ханжеский век

ОТ ПРОСТОГО К СЛОЖНОМУ

Любовь в истории

Томов не будет

Любовь по книжке

Рыцарская любовь

МЫ ВЫБИРАЕМ, НАС ВЫБИРАЮТ

Значение внешности

Шкала привлекательности

Любовь из тщеславия

Плохие мальчики или любовь зла

ВЕЛИКАЯ ЛОЖЬ

Опасные связи

Внутренний сторож

Запутывание вопроса

Превентивная война

Приходится платить

Исторический страх

ВРЕД ПРОПОВЕДЕЙ ЛЮБВИ

Ненужное противопоставление

Нельзя, но хочется

Из одного корня

На сломе морали

РЕВНОСТЬ

Несколько происхождений

Двадцать лет спустя

Ревность и культура

Происхождение ревности

Ревности разного сорта

Хаотическое нагромождение

Как быть с ревностью?

Сексуальная революция

Изменщики и негодяи

БУДУЩЕЕ ЛЮБВИ

Короткая память

ИЗБРАННЫЕ СТАТЬИ

Беда, коль пироги начнет печи сапожник...

Идиотизмы вкруг законов

ПРИМЕЧАНИЯ

БЛАГОДАРНОСТИ

Искренне благодарю профессора Юрия Ивановича Семенова, который взял на себя труд просмотреть рукопись книги и сделал ряд ценных замечаний по содержанию глав, касающихся истории брака и семьи.

ЛЮБОВЬ И НАУКА

До настоящего времени наука, обращаясь к теме любви, стремилась не прояснить истину, а наоборот, все запутать и увести мысль в сторону. Искусство, действуя рука об руку с наукой, преследовало те же самые цели. Поколения писателей и поэтов непомерно раздували в художественной литературе восторги перед любовью и внедряли в головы людей замысловатую идею, будто половая любовь и сексуальные влечения — принципиально разные вещи, будто любовь есть благородная страсть, основанная непонятно на чем, но никак уж не вытекающая из половой потребности, и, тем не менее, облагораживающая и оправдывающая сексуальные влечения. В чем вполне преуспело.

Эта система взглядов была порождена не умственными заблуждениями, а объективной жизненной необходимостью, которая сейчас уже отпала, вследствие чего прежние воззрения на любовь стали вредными. Доказать это и является главной задачей предлагаемой книги, после чего вопрос о сущности любви решается сам собой. Ничего загадочного в ней нет: ее «загадочность» — цель и результат вышеописанных усилий.

Главная тема

Примерно до середины XX-го века практически вся художественная литература — об одном и том же. Если из книг, стоящих на полках библиотек, изъять страницы про любовь, полки полегчали бы самое малое наполовину. Возьмем наудачу несколько фамилий. Вырвем описания любовных историй у прекрасного русского писателя И.А. Гончарова. Что останется? От «Обыкновенной истории» — страниц двадцать-тридцать; от «Обрыва» — одни обложки. От «Обломова» — вряд ли больше половины. Нетронутым, правда, окажется «Фрегат «Паллада», но только потому, что по жанру это путевые записки, и в плавании на военном корабле влюбляться не в кого.

И.С. Тургенев. «Рудин», «Ася», «Накануне», «Дворянское гнездо», «Вешние воды», «Первая любовь» — все об одном и том же. «Отцы и дети», правда, на другую тему, но и там любовные линии занимают значительную часть книги. Вот только «Записки охотника» да «Муму» не про это, однако, и из «Муму» постановщики одноименного фильма умудрились сделать эротику.

Возьмем кого-нибудь из писателей поближе к нашему времени, например, лауреата Нобелевской премии И.А.Бунина. Он пережил Первую мировую войну, революцию, эмиграцию, Вторую мировую войну и немецкую оккупацию. Вроде бы впечатлений не на одну писательскую жизнь, однако, и на склоне лет главная тема его творчества все то же самое: «Митина любовь» с самоубийством в конце повести, «Дело корнета Елагина» с убийством на любовной почве в самом начале, «Темные аллеи» — сборник любовных рассказов.

Русская литература вовсе не исключение. Вот замечательный роман М. Митчелл «Унесенные ветром». Его вполне можно поставить рядом с «Войной и миром» Л.Н.Толстого. Война между северными и южными штатами — один из самых важных, если не важнейший эпизод в истории США. Роман дает удивительно яркие картины довоенной безоблачной жизни, затем — тягот и трагедий, которые принесла война. Это одно из лучших антивоенных произведений всех времен и народов. Словом, содержание богатейшее, однако, вряд ли ошибусь, если предположу, что большинством читателей (и читательниц особенно) роман воспринимается главным образом как любовная драма на историческом фоне.

Итак, если судить по художественной литературе, то получается, что любовь между полами интересует людей больше, чем все остальное в их взаимоотношениях, вместе взятое. Но тогда, логически рассуждая, эта тема должна быть и в центре внимания науки: должны бы существовать научные центры амурологии, издаваться монографии и специализированные журналы, защищаться диссертации. В средние века центром культурной жизни была религия, так в те времена духовных академий и теологических факультетов было больше, чем всех остальных академий и факультетов вместе взятых, а тираж богословской литературы превосходил общий тираж книг по всем другим темам.

С любовью дело обстоит с точностью до наоборот. Ни исследовательских центров, ни журналов, ни диссертаций, которых в бывшем СССР защищалось десятки тысяч в год, никогда и не бывало, а все книги о любви более или менее научного характера, изданные на русском языке, прекрасно помещаются на одной книжной полке.

В европейской и американской литературе ситуация точно такая же. Если работ по психоанализу и сексологии — целые библиотеки, то литературой по теории (или философии) любви вряд ли удастся заполнить хотя бы полшкафа. Выдающиеся сексологи из США У.Мастерс и В.Джонсон пишут: «Вплоть до недавнего времени о любви предпочитали писать поэты, писатели и философы, но не психологи или другие ученые». 1

Есть немало ученых, которые всю свою карьеру — лет пятьдесят жизни — посвятили изучению, описанию и лечению неврозов. Но нельзя назвать ни одного, пусть не выдающегося, пусть просто приличного ученого, который целиком отдал бы изучению любви хотя бы десяток лет. И это притом, что степень временного помутнения рассудка, вызываемого любовью, во многих случаях вполне сопоставима не что с неврозом, но и даже с психозом, а как причина самоубийств и депрессий в самом цветущем возрасте любовь если не на первом месте, то на одном из первых уж точно.

Крупные ученые изредка касались проблемы любви, но только изредка, и только касались. К примеру, великий З.Фрейд оставил после себя более двадцати томов сочинений. Ну что бы ему, всю жизнь изучавшему сексуальные взаимо¬отношения людей, не посвятить хотя бы один том тому, о чем исписаны горы бумаги? И просветить, наконец, человечество, в этом вопросе? Не посвятил, однако, и не просветил. Если собрать у З.Фрейда все его замечания по поводу «романной» половой любви, едва ли наберется два-три десятка страниц.

Несоответствие объемов научной и художественной литературы про любовь замечено, конечно, давно. Но все авторы, указав на эту несообразность, тут же о ней забывали и больше не вспоминали, как, например, цитированные выше У.Мастерс и В.Джонсон. И совершенно напрасно.

Когда мы приезжаем в чужую страну и знакомимся с ее обычаями и традициями, некоторые из них кажутся нам нелепыми и даже смешными. Но если пожить в стране подольше и получше узнать ее историю, то каждый раз выясняется, что возникновение «нелепых» на первый взгляд обычаев было обусловлено не умственными ошибками и не бестолковостью народа, а имело под собой веские и вполне разумные основания. И если на протяжении столетий вся европейская мысль очень много славословила любовь и очень мало стремилась ее понять, значит, и на то были вполне серьезные и разумные (для своего времени!) основания, которые надо бы постараться выявить.

***

Иногда здесь пытаются отделаться ссылкой на особую загадочность любви, в силу которой науке она пока не по зубам, и наука займется ею лишь в будущем, когда удастся создать особую методологию. «Прошли времена, когда любовь пытались уловить в сети обычных понятий, постичь логически-описательными и классификационными методами. Старый подход к любви исчез, новый только что рождается. Он будет, видимо, сплавом и психологического, и биологического, и социального, и этико-эстетического»2 — считает литератор Ю.Б. Рюриков, чья книга «Три влечения» многократно переиздавалась в бывшем СССР.

Допустим. Но откуда новый подход возьмется? Будет создан где-то в стороне, а потом в готовом виде приложен к проблеме, которая его ожидает? Так не бывает. В науке, если старая методология не работает, новая рождается и оттачивается в ходе постоянных наскоков на нерешаемую проблему. А наскоков как раз и не заметно. Так что возвращаемся к тому, с чего и начали.

О рождении нового подхода Рюриков пророчествовал еще в 1967 году. Прошло 40 лет, а сплава пяти наук так и не появилось. Когда в начале XX-го века физики столкнулись с тем, что старая классическая механика для описания событий на субатомном уровне не годится, квантовую механику они создали куда быстрее. И рождалась эта механика не в сторонке, а в ходе наскоков на проблему. Потому что была нужна. А теория любви никому не нужна. В том и разница.

Искать причины не желаем

Удивительно, что наука не желает замечать любовь, но еще более удивительно, каким образом она ее анализирует в тех редких случаях, когда все же берется за это дело.

Стремясь постичь что-то в человеческой культуре, любой серьезный ученый стремится прежде всего уяснить происхождение того, что он изучает. Затем он прослеживает историческое развитие в целом, потом начинает вникать в детали развития и формы проявлений. Это азбука. Начало начал.

Даже самая глупая брошюрка про ревность обязательно начинается с выяснения вопроса: когда и откуда она появилась? То ли досталась в наследство от животного мира, то ли это результат культуры?

Читаю в Интернете статью о психологии хиппи. Начинается она с истории движения: в каких странах возникло, как развивалось. Автор исследует, из каких социальных слоев вышли хиппи, какие они исповедовали взгляды и ценности, какие жизненные противоречия толкнули их на путь протеста. И от этой базы он идет к их психологии.

Это совершенно нормальный путь, иначе и быть не может: понимание истоков, происхождения любого явления в человеческом обществе и понимание его сущности — одно и то же.

Допустим, где-то за тридевять земель есть остров. И живет на том острове народ. И есть у того народа прелюбопытнейший обычай: тамошние мужчины дружат только группами по трое; их тройственный союз необычайно прочен и сохранятся на всю жизнь, а дружить по два или по четыре они считают глубоко безнравственным. Причем сложился тот обычай сравнительно недавно, а раньше у них дружили по-всякому, и никто такой дружбы не стыдился.

Предположим далее, побывала на том острове этнографическая экспедиция, и спустя некоторое время один из ученых с гордостью объявляет: «Я постиг сущность их загадочной дружбы! Вот книга, где изложены ее теоретические основы».

Берем книгу, читаем. Приведена дотошная классификация союзов по различным комбинациям интересов и характеров. Очень подробно, красиво и трогательно, с тончайшими психологическими нюансами описано как счастливы те, кто обрел себе двух друзей, с каким нетерпением ждут они блаженной минуты, когда можно, собравшись вместе, предаться общению, как безрадостна и скучна жизнь тех, кто не подобрал еще себе компании, какие жестокие муки терзают души потерявших одного из друзей и т.д. и т.п. И ни слова, почему крепкая мужская дружба возможна у них только втроем, а не вдвоем и не вчетвером. Ни единого слова, почему так стало лишь с определенного исторического момента, не раньше и не позже!

Что сказать про такую «теорию»? Грош ей цена. Но точно такова же — грош в базарный день — цена всякой теории любви, которая, красочно и многословно расписывая тончайшие нюансы чувств, не берется внятно растолковать, почему любовь связывает именно двоих, а не группу лиц, почему она возникла вообще и почему лишь в определенный исторический период, не раньше и не позже.

От гипотетического примера перейдем к реальному. Если жителю Тробрианских островов сказать, что он похож на своего родного брата, — для него это жесточайшее, ни с чем не сравнимое оскорбление. Естественнейшая реакция любого европейца: почему?! В чем причина? И сколько бы мы ни распространялись, описывая чувства и реакции оскорбленного тробрианца — как он покраснел от гнева и вышел, ни на кого не глядя, как он много недель избегал обидчика, высказавшего оскорбительное для него сравнение, какие в нем кипели при этом страсти — до тех пор, пока нам не растолкуют происхождение этого обычая, он так и будет считаться непонятным.

Полнейшее нежелание заниматься вопросом происхождения — общая черта всех научных трудов по теории любви. Берем книгу, рекомендованную в качестве учебного пособия для студентов педагогических специальностей: «Любовь и сексуальность» В.М.Розина 1999 г. издания. Начинается она с выяснения различий: «Плутарх против Платона», «Бердяев и Соловьев против Розанова», «Любовь к богу или любовь к любимому?». Постигнув все эти тонкости, совершенно необходимые будущим педагогам, доходим, наконец, и до главы «Происхождение и эволюция любви и сексуальности».

Описав два-три архаичных общества, автор делает вывод, что любви там не было, и уверенно заявляет: «Любовь, как мы ее понимаем архетипически, родилась именно в Древней Греции. Рим здесь лишь продолжает греческую традицию».3 Прекрасно! Так почему же все-таки в Древней Греции? Генетическая предрасположенность греков? Климат? Или, может, особенности общественного устройства? Или семейных обычаев?

Далее следует пересказ мифов, рассуждения про Афродиту, Афину и Артемиду, анализ философии Платона через призму взглядов Фуко — и ни малейших попыток ответить на вопрос: почему любовь родилась именно в Древней Греции, а не в Египте, почему в определенный период, не раньше и не позже, и почему возникла вообще. Если не считать чего-то весьма невнятного насчет эстетической развитости греков. Хотя, повторюсь, для доктора философских наук не может быть тайной, что понимание происхождения общественного явления и понимание его сущности — это одно и то же.

В 1990 г. «Политиздат» выпустил в свет коллективный научный труд: двухтомник под названием «Философия любви». Само название обязывает относиться к книге с почтением. В бывшем СССР все напечатанное «Политиздатом» считалось верхом научной мысли и проходило жесточайшую цензуру.

В «Слове к читателю» составители сборника информируют, что «Главное внимание уделяется половой (эротической) любви, являющейся парадигмой всякой любви».4 Первая статья — «Детство человеческой любви» — о том, когда именно половая любовь появилась в обществе. Начинает автор совершенно правильно: «Уже давно люди спрашивали себя, когда возникла любовь — вынес ли ее человек из животного царства, или она появилась позднее. Исследователи древности говорят, что ее не было даже тогда, когда стало возникать единобрачие».5 Далее он уточняет: «Интересно, что любовь появляется во времена, когда женщина попадает под господство мужчины».6 И опять он прав. Это действительно чрезвычайно важный момент. Осталось сделать последний шаг: правильно поставив вопрос, ответить на него. Так почему же все-таки любовь появилась вообще и почему в вышеуказанное время?

«Можно было бы подумать, что любовь возникла в истории как психологическое возмещение за женское рабство: подчинив женщину, мужчина сам попал к ней в плен. Но это внешний подход — и очень однолинейный. У рождения любви было и много других пружин и прежде всего духовное усложнение человека, рождение в нем новых идеалов, подъем на новые ступени этического и эстетического развития». 7 И все. Вопрос происхождения изучаемого явления исчерпан.

Эти строчки автор статьи Ю.Б.Рюриков переписал в научный сборник из своей книги «Три влечения». В ней «главный амуролог всея Руси», как его отрекомендовало издательство, в котором он выступал в качестве главного редактора серии книг о любви, вопрошает и сам себе отвечает: «Но почему любовь, это совершенно новое — и человечное — свойство людей родилось в одно время с другим совершенно новым — и бесчеловечным — свойством их отношений?8

Конечно, рождение любви могло быть просто соседом по времени женскому порабощению. Но оно могло — хотя бы отчасти, в цепи других причин — возникнуть и как какое-то психологическое противодействие этому социальному порабощению, как человеческий противовес животному отношению к женщине».

Пожалуйста, выбирайте вариант ответа: а) случайное совпадение во времени, б) психологическое противодействие порабощению женщины, в) отчасти в цепи других (не названных) причин, г) множество других пружин: духовное усложнение, рождение идеалов, подъем на новые ступени развития.

Общий вывод: почему любовь родилась вообще, причем одновременно с женским порабощением, главный амуролог страны не знает и ломать над этим голову не собирается.

Ну отчего советские философы, взращенные на кафедрах диалектического и исторического материализма, с младых ногтей накрепко усвоившие очень полезные истины: что любое явление надо изучать, прослеживая процесс его становления, что противоречие есть исходный пункт развития, никак не желают искать тот самый исходный пункт и противоречие, когда дело касается любви? Кабы один кто-то, можно было бы списать на умственную недоразвитость — и дело с концом. Но когда все?!

Да потому и не желают, что понимание причин опасно приближает к пониманию сущности. А понимание сущности любви — задача, к решению которой не только не стремятся, а наоборот, всячески избегают его.

Российские философы любви вовсе не являются исключением. В 1982 г. в СССР была переведена обстоятельная монография болгарского ученого К.Василева «Любовь». В ней он отвел 11 страниц для рассмотрения влияния косметики на амурные дела, и ни одной строчки (!) — происхождению изучаемого явления.

В 1986 г. ученый из США Р.Стернберг опубликовал статью «Триангулярная теория любви». Ее теперь помещают в хрестоматии по сексологии, возводя тем самым Стернберга в классики науки. При этом классик сексологии Стернберг, заявляя о создании им не более и не менее как теории любви, происхождения анализируемого им феномена вообще не касается, и даже вопросом таким не задается, что никого не удивляет. Хотя — еще раз повторюсь — специалисты не могут не знать, что во всех иных случаях, кроме любви, пониманию происхождения отводится все же решающее значение.

В одну кучу

Другая интересная черта, присущая философствованиям на тему любви. Во всех иных случаях ученый внимательно следит, чтобы явления, внешне сходные, но имеющие различную основу, различное происхождение, в его анализе не перепутались. Просто невозможно помыслить, чтобы психолог, изучающий агрессивность подростков, объединил бы их с религиозными фанатиками, со скинхедами и психически больными людьми на том основании, что их поведение иной раз напоминает поведение подростковой компании: нападения на случайных прохожих, которые всего лишь «неправильно себя ведут», избиения и даже убийства. Такого горе-психолога коллеги высмеяли бы самым жестоким образом.

А в любовных теоретизированиях подобная мешанина не просто допускается, но даже является принципом. Извольте пример. «Мальчик по собственной инициативе вскопал две грядки в огороде, чтобы увидеть улыбку на лице матери, брат трудился сверхурочно, чтобы заработать деньги на подарок сестре, солдат умирает под пытками, не выдав врагу своих товарищей, — все эти действия, в сущности, проявление различных форм человеческой любви».9

Заведующий кафедрой педагогики и медицинской психологии знаменитого медицинского ВУЗа в статье, напечатанной в еженедельнике с многомиллионным тиражом, демонстративно соединяет, казалось бы, несоединимое: вскапывание грядок и смерть под пытками — и все для лучшего понимания сущности половой любви. В бывшем СССР такие статьи писались только по заказу, и когда дело касалось средств массовой информации, никакой самодеятельности в мыслях не допускалось, так что здесь высказано не его личное мнение, а общепринятая позиция.

Точно такую же методу видим и в «Философии любви». Напомню, что книга посвящена главным образом «…половой (эротической) любви, являющейся парадигмой всякой любви». В статье на 124 страницах, принадлежащей перу составителя сборника, решается основной вопрос: о ее сущности. И понеслось: «Мы говорим об эротической любви и любви к самому себе, любви к человеку и к богу, любви к жизни и к родине, любви к истине и к добру, любви к свободе и к власти и т.д. Выделяются также любовь романтическая, рыцарская, платоническая, братская, родительская, харизматическая и т.п. Существуют любовь-страсть и любовь-жалость, любовь-нужда и любовь-дар, любовь к ближнему и любовь к дальнему, любовь мужчины и любовь женщины и т.д.». 10

Далее мы узнаем о существовании девяти кругов любви. При этом в первый круг включаются: «любовь половая и любовь к самому себе». Второй круг: «любовь к ближнему: к детям, братьям, сестрам, к родителям». Третий круг: «любовь к каждому иному человеку». Четвертый круг: «любовь к родине, к жизни, к богу». Пятый круг: «любовь к природе и в частности, космическая любовь». Шестой круг: «любовь к истине, любовь к добру, любовь к прекрасному, любовь к справедливости». Седьмой круг: «любовь к свободе, любовь к творчеству, любовь к власти, любовь к своей деятельности, любовь к богатству, любовь к «закону и порядку»». Восьмой круг: «любовь к игре, любовь к общению, любовь к собирательству, любовь к развлечениям». И, наконец, последний, девятый круг любви: «влечение к пище, пристрастие к сквернословию и т.п.».

Таким образом, в одну кучу валится все, что можно и что нельзя свалить, а потому ничуть не удивителен общий вывод из этого хаоса в самом последнем абзаце на самой последней, 509-й странице первого тома: «Но в любви, несомненно, есть и что-то непонятное, роковое и даже мистическое. И, возможно, что как раз эта, не поддающаяся объяснению сторона тяготения душ друг к другу и является главным в любви».11

Это ж надо! Марксистские философы договорились до мистического тяготения душ, каковое, несомненно, присутствует и, возможно, является главным в рассматриваемом ими вопросе; «Политиздат», идеологический рупор, их печатает, а весь могучий аппарат коммунистической цензуры ничего особенного не замечает. Попробовал бы доктор философских наук написать, что дружба порождается мистическим тяготением душ! Его не то что напечатали бы тиражом 300 тыс. экземпляров, из него на ученом совете после прочтения рукописи шашлык сделали бы. А философов любви печатают. Сверхмассовыми тиражами.

Примечательно, что такое происходит исключительно в теоретизированиях на темы половой любви! Во всех остальных случаях все делается совершенно иначе. Дико, просто невозможно представить, чтобы пособие о патриотическом воспитании начиналась бы словами: «Это книга — о патриотизме, то есть, о любви к Родине. Наряду с этим видом любви существует любовь между полами, а также влечение к пище и пристрастие к сквернословию. Будем рассматривать их в неразрывном единстве».

Еще смешнее, если бы в воскресной школе лекцию, посвященную любви к богу, святой отец начал бы с объединения ее с сексуальными страстями. А наоборот — делается, причем, профессорами-богословами с именем.

Интересно, почему это, начиная про половую любовь, можно приплетать к ней патриотизм, Христа и всякие пристрастия, а, начиная про патриотизм или про Бога, соединить их с половым влечением никак нельзя? Да все потому что когда дело касается любви к Родине или к Богу, задачи запутать вопрос не стоит. Пусть и в узких догматических рамках, но все же стараются что-то понять и объяснить. А когда дело касается половой любви, стремятся именно запутать.

Другой пример. Возьмем нечто противоположное любви: жестокость. Она может иметь различное происхождение. У одного вспышки жестокости порождаются травмой мозга или психическим заболеванием. У другого с мозгами более или менее в порядке, зато есть неполадки в половой сфере, как у небезызвестного Чикатило. Одного в детстве унижали и подавляли, вследствие чего, став взрослым, он мстит окружающим, другого воспитывали наилучшим образом, да только направили воевать во Вьетнам, отчего у него развился «вьетнамский синдром».

Допустим, психологу, состоящему на службе в полиции, приносят кипу досье на лиц, зарекомендовавших себя одинаковыми преступлениями: жестокими убийствами совершенно незнакомых людей, и просят разобраться с их психологией. Первое, что сделает любой грамотный ученый, — рассортирует досье: сложит в одну стопку параноиков, в другую — «вьетнамцев» и т.п. После чего начнет изучать закономерности формирования их поведения в каждой группе отдельно. И невозможно даже помыслить о каком-либо ином подходе.

Теоретик любви поступает не просто наоборот, а наоборот дважды, хотя подобное умственное достижение довольно трудно представить. Читаем у него, что любовь может порождаться жалостью, и что у русских баб «любить» и «жалеть» почти синонимы. Ладно, допустим, не будем спорить. Но ведь во множестве других случаев в основе любви отчетливо просматривается именно сексуальная страсть, отнюдь не жалость. А знаменитая рыцарская любовь выводится из чего угодно, только не из полового влечения, и тоже не имеет никакого отношения к жалости. Напрашивается очевидная мысль: разложить досье, то бишь любовные романы, на разные стопки — в соответствии с различным происхождением описываемой там любви — и изучать их по отдельности. Но ни один теоретик так почему-то не поступает. Он валит все в одну кучу. Мало того, взявшись за изучение взаимного притяжения разнополых лиц, он для пущей ясности приплетает к нему еще и любовь к Родине, к друзьям и к Богу.

Половая любовь без секса

А самая интересная, точнее, самая вопиющая особенность теоретических трудов по теме половой любви — упорное нежелание признавать в ней роль сексуальных страстей. В начале прошлого века О.Вейнингер, автор нашумевшей книги «Пол и характер», которую регулярно переиздают до сих пор, в возрасте двадцати с небольшим лет сурово рычал: «Любовь и вожделение — это два состояния, до того различные, противоположные, друг друга исключающие, что человеку кажется невозможной мысль о телесном единении с любимым существом в те моменты, когда они проникнуты чувством истинной любви … Человек лжет или, в лучшем случае, не знает, о чем говорит, когда утверждает, что он еще любит женщину, к которой питает страсть: настолько разнятся между собою любовь и половое влечение … существует только платоническая любовь. Все прочее, что обозначается именем любовь, есть просто свинство… одно нечаянное, самое случайное телесное прикосновение к любимому существу: оно вызывает страсть и тут же убивает любовь».12

Ему вторили русские философы В.Соловьев с Н.Бердяевым: «… соединение … физиологическое не имеет определенного отношения к любви. Оно бывает без любви, и любовь бывает без него. Оно необходимо для любви не как ее непременное условие и самостоятельная цель, а только как ее окончательная реализация. Если эта реализация ставится как цель сама по себе прежде идеального дела любви, она губит любовь».13 «Сильная любовь-влюбленность может даже не увеличить, а ослабить половое влечение. Влюбленный находится в меньшей зависимости от половой потребности, может легче от нее воздерживаться, может даже сделаться аскетом».14

Прошло сто с лишним лет. З.Фрейда, который вообще все в человеческой психике выводил из либидо, из полового влечения, давно признали гениальным ученым — даже в России. Исполнилось несколько десятков лет с начала сексуальной революции. А в упомянутом учебном пособии для студентов, изданном в самый последний год XX-го века, читаем: «… главное, ведущее начало в любви вовсе не половое влечение, не либидо, а любовное поведение, идея, концепция любви. Они могут как соединяться с телесностью, так и отсоединяться от нее».15 То есть, половая любовь вполне может существовать и без полового влечения, и без телесности! Пособие, напомню, называется «Любовь и сексуальность».

Согласиться с этим программным заявлением мешает многое. Получается, что в зрелом возрасте, лет этак в 40 — 60, люди должны бы испытывать пылкие страсти, от которых мутится в голове, во всяком случае не реже, чем в молодости. В 15 — 25 лет все мы порядочные эгоисты, и любовное поведение, как оно мыслится теоретиками, то есть, «жить радостями другого», нам не очень свойственно. Либидо, правда, — хоть отбавляй, но, в соответствии с учебником, для любви это не имеет никакого значения. Ну и откуда бы при таком раскладе ей взяться? Тем не менее, почему-то именно в этом возрасте чаще всего и влюбляются.

В старшие годы, став родителями, а потом бабушками и дедами, люди все больше привыкают к любовному поведению, то есть, к заботе о своем ближнем. Либидо убывает, но это сущие пустяки. Почему же тогда, уйдя на пенсию, мы не влюбляемся?

Далее. Во всех романах подозрительно часто героями любовных историй выступают молодые красавцы и красавицы с гладкой кожей, если чем и приметные среди других людей, так не умом, талантом или ангельским характером, а только своей сексуальной привлекательностью. Отчего бы это любовное поведение, происходящее вовсе не из либидо, так охотно направляется именно на них?

Думая о своих друзьях, родственниках, сослуживцах, мы вспоминаем их характеры, образ мыслей, поступки. Их телесные прелести интересуют нас в самую последнюю очередь. Но когда мы читаем поэтические описания возлюбленных — там, наоборот, сплошь анатомические подробности: волосы, брови, губы, груди и бедра, а их образ мыслей и мировоззрение — на десятом плане. Видимо, все оттого, что «ведущее начало в любви вовсе не половое влечение».

Во всех романах, какой ни возьми, даже женский сентиментальный, мечты влюбленного крутятся вокруг одного и того же: заключить в объятия и слить уста в поцелуе. Без сомнения, по той же самой причине.

Нередкая жизненная ситуация: он любит, а она выходит замуж за другого. Он страдает, хотя она совсем не прочь сохранить с ним прежние теплые дружеские отношения. Ну и с чего бы страдать? Юный Вертер из «Страданий юного Вертера» Гете даже покончил с собой, хотя имел возможность видеть жену своего друга, в которую был влюблен, чуть ли не каждый день и мог общаться с нею сколько душе угодно. Единственное, чего он не мог, так это спать с ней, но ведь для истинной любви сексуальные страсти (см. выше) — совсем не главное. Главное — любовное поведение.

Получается довольно занятно: взрослые люди, читая в романе или видя в кино, как герой крадется ночью в спальню к своей возлюбленной, очень хорошо его понимают и даже сопереживают, то есть, совсем не прочь оказаться на его месте. Но как только берутся теоретизировать, приходят к выводу, что истинно влюбленному ночью в чужой спальне делать решительно нечего. И опять то же самое: кабы один кто-то… Но когда все дружно?!

Когда не теорию подгоняют к фактам, а факты к теории, и упорно не желают видеть очевидное, вывод один: теория не нужна. О чем и говорилось в самом начале.

О чем у нас речь?

Почти каждая книга или статья про любовь начинается с жалоб на многозначность этого слова. У.Мастерс и В.Джонсон пишут: «Можно любить жену, мужа или просто близкого человека, и в то же время любить своих детей, родителей, родственников, собак, кошек, родину, господа, а также радугу, шоколадный пломбир и Бостонскую бейсбольную команду. И хотя мы во всех этих случаях пользуемся одним и тем же словом, тем не менее, каждый раз оно означает нечто иное».16 В русском языке то же самое.

Причина подобных умствований — опять же бессознательное стремление запутать вопрос: продемонстрировать глубокомыслие, ничего не сказав по существу. Когда такой задачи не стоит, многозначность слов никаких проблем не создает, и ее попросту не замечают. Так, не припомню случая, чтобы врач в начале статьи жаловался: до чего же трудно писать на медицинские темы, когда «операция» — это и хирургическое вмешательство, и военное наступление по плану, и часть работы на конвейере! Да есть к тому же еще бухгалтерские и кассовые операции…

Слово «ненависть» также многозначно: ненависть бывает к врагам отечества, расовой, классовой, к обидчику, из зависти, к сопернику в любовных делах, к кошкам и, наконец, к команде, побившей Бостонскую бейсбольную команду. Ну и что? Взявшись за статью, допустим, о расовой ненависти, автор на первой же странице, не впадая в глубокомысленные рассуждения по поводу многозначности слов, обозначит тему: «В некоторых странах одна группа населения ненавидит и презирает другую группу из-за иной национальной принадлежности или из-за цвета кожи. Постараемся выяснить истоки этого явления». Вам понятно о чем идет речь? Ну так вперед! И никакой терминологической путаницы не предвидится.

Взявшись за статью или книгу о любви, логично было бы сделать то же самое. Примерно так: «В некоторых случаях наблюдается сильнейшее сексуальное влечение не просто к противоположному полу, а лишь к определенному лицу; влечение длительное, стойкое, которое целиком захватывает человека, так, что другие лица, как бы привлекательны они ни были, заменить любящему его избранницы (избранника) не в состоянии. Постараемся выяснить его происхождение». Вам понятно, о чем идет речь? Ну и вперед! И никакой путаницы. Однако, в теоретизированиях на темы любви столь просто почему-то не делается. Пожаловавшись на многозначность слова и заявив о намерении рассмотреть любовь половую, авторы на следующей же странице перескакивают к любви братской или родительской, к какой-то «любви в общем смысле этого слова», приплетают сюда же неизвестно зачем любовь патриотическую, а затем плавно возвращаются к сексуальным страстям и делают вид, будто предыдущими рассуждениями что-то в них прояснили.

С другой стороны, там же, в тех же самых сочинениях, половую любовь незаметно, исподтишка сводят лишь к некоторым ее формам — которые покрасивее, которые лучше, удобнее укладываются в теорию, старательно забывая при этом, что любовь отнюдь не всегда выглядит как в голливудских фильмах. Между тем любовью называл А.П.Чехов в рассказе «О любви» чувство красавицы Пелагеи к пьянице-повару по прозвищу «мурло», а Рогожин в «Идиоте» Ф.М.Достоевского от великой любви Настасью Филипповну зарезал. И никто, начиная с Достоевского, вроде бы не сомневался, что у него действительно была любовь, однако, такую любовь в научно-морализаторских книжках вы никогда не встретите.

Путаница с постановкой задачи

В научной критике нечеткая постановка задачи расценивается как очень серьезное упущение, существенно снижающее ценность любого исследования. Нечеткая постановка задачи означает, что автор сам не твердо разумеет, о чем он, собственно, собрался толковать. Еще хуже, когда задача вообще не формулируется. Тогда вместо науки неизбежно получаются всего лишь пустопорожние разговоры вокруг темы.

К сожалению, в теориях любви это, так сказать, культурная традиция. Еще в конце XIX-го века В.Соловьев в большой статье «Смысл любви» писал: «Первый шаг к успешному решению всякой задачи есть сознательная и верная ее постановка; но задача любви никогда сознательно не ставилась, а потому никогда и не решалась как следует. На любовь смотрели и смотрят только как на данный факт…»17 Ничего с тех пор не изменилось, хотя его статья была современниками замечена и произвела на них глубокое впечатление. Ее цитируют и до сих пор.

Нечеткость в постановке сплошь и рядом приводит к тому, что заявляют одну тему, а занимаются затем совершенно другой. Например, в самом начале пишут о намерении прояснить сущность половой любви, то есть, сильного влечения к единственному лицу, а на деле теоретизируют отчего он влюбился именно в нее, а не в кого-то другого. Но это хоть и соприкасающиеся, однако же, две разные темы! Вернее, так: выбор объекта влюбления — вопрос второстепенный и подчиненный по отношению к главному: почему вообще выбирают только одного, то есть, к вопросу о происхождении любви. И заниматься второстепенным, не уяснив главного, — пустая трата времени. Что уже наглядно продемонстрировано исписанными понапрасну цистернами чернил.

При анализе любых других проблем, связанных с поведением человека, все это прекрасно понимают. Вроде бы никому не надо доказывать, что если мы изучаем психологию сексуальных маньяков, то задача номер один — уяснить, каким образом в них развиваются садистские склонности. И только потом уже следует разбираться, почему кто-то из них набрасывался на женщин в черных колготках, а кто-то — на мальчиков в белых рубашечках. Очень странно выглядел бы в глазах специалистов ученый труд, в котором все рассуждения исключительно о том, какой маньяк какую жертву выбирает — без малейшей попытки осмыслить, отчего вообще у них появляется желание мучить и убивать.

Да, определенный тип жертвы оказывает существенное влияние на поведения маньяка, но встречу маньяка с жертвой можно уподобить нажатию на спусковой крючок, запускающий уже взведенный механизм. И было бы не слишком умно заниматься изучением и описанием только спускового крючка, не задумываясь о тех силах, которые механизм взводят. А в теориях любви именно так и делается: многословно и многокрасочно описывают первую встречу героев, что такое особенное он в ней увидел и что почувствовал, и какие в нем вспыхнули страсти — совершенно не задумываясь об источнике страстей: о внутренних процессах, которые подготовили и привели его к взрыву чувств.

Когда мы по-настоящему разберемся с причинами любви, то увидим, что вопрос выбора, который многие объявляют главным, не стоит выеденного яйца: все дело во внутреннем настрое, а выбор объекта в значительной степени случаен. Когда выбор ограничен, влюбляются в первого мало-мало подходящего, кто повстречается на жизненном пути.

Предпочтение типа

Когда путают тему сущности, иными словами, происхождения любви и тему выбора объекта влюбления, это еще полбеды. По крайней мере, теоретизируя по такому поводу, все же держат в голове, что речь идет о выборе единственного лица, и выборе надолго. Гораздо хуже, когда вследствие невразумительной формулировки задачи, заявив свои претензии на раскрытие сущности любви, плавненько переходят затем к рассуждениям по поводу предпочтения типов, то есть, о том, какие женские прелести вызывают в мужчинах больше вожделения и какие меньше. То же самое в отношении женщин. Хуже потому, что эта тема отстоит от темы любви еще дальше, хотя тоже имеет к ней некоторое, косвенное отношение.

«Не мыслю жить без тебя! Мне нужна только ты! Никто другой не может заменить тебя!» — это объяснение в любви. От таких слов каждая женщина готова растаять. «Для удовлетворения моей потребности мне нужна какая-нибудь блондинка, пухленькая и с большими грудями» — нечто совершенно иное. Обратившись с подобными откровениями к пухленькой блондинке, можно и по физиономии получить.

Предпочтение существовало и у обезьян, и у дикарей с их свободой нравов. Любовь появилась по историческим масштабам совсем недавно.

Предпочтение отнюдь не исключает влечения хоть к двум сразу, хоть к нескольким. Любовь — это влечение только к одному лицу, что составляет ее главную, определяющую черту.

Предпочтение вовсе не означает страсти, захватывающей человека полностью. Оно означает лишь относительно большее удовольствие, получаемое от полового партнера определенного типа, но вовсе не исключает удовольствий, получаемых от партнеров других типов. Любовь — именно захватывающая страсть, а не легкое возбуждение на короткое время. В любви никто другой не нужен и не в состоянии заменить избранника (избранницу).

Отличий, таким образом, вполне достаточно, чтобы не делать несъедобного винегрета из двух разных тем. Допустим, мы со всей научной строгостью установим, кому из мужчин больше нравятся блондинки, а кому брюнетки и почему; кому из женщин больше нравятся деликатные, а кому нахрапистые мужчины и почему. Составим и научно обоснуем таблицы взаимной привлекательности типов. Ну и что? Тем самым мы начнем лучше понимать, в силу каких причин мужчина покупает ту, а не иную проститутку, почему женщина снимает в ночном клубе того, а не другого мужчину на предстоящую ночку, но это нисколько не проясняет, как получается, что «без Вас не мыслю дня прожить» — прожить именно без Вас, без единственной и неповторимой личности, а не без женщины (мужчины) определенного типа.

И без научных изысканий, еще со времен наших прапрапрабабушек прекрасно известно, что красивое женское лицо, а также определенные линии груди, талии и бедер весьма привлекают мужчин. Или что женщины в большинстве случаев предпочитают мужчин ростом повыше. Однако, это великое знание до сих пор ничуть не продвинуло в понимании природы любви.

Переврать трижды

Некоторые авторы, вследствие невразумительной формулировки задачи, умудряются переврать ими же заявленную тему книги аж три раза. Пример. Самое начало одного ученого труда: «Введение. Этология как наука о любви».18 Первая строчка первого абзаца: «Эта книга — о любви». В эпиграфе — мудрая мысль со ссылкой на Г. Галилея о том, что «Истинное знание — знание причин». Эпиграф, надо признать, очень хороший.

В соответствии с литературной традицией под любовью разумеют сильное влечение к единственному лицу. Можно спорить, из одной или не из одной основы возникают любовь и скоротечные сексуальные увлечения, но легкий мимолетный интерес — никак уж не любовь. Значит, тема книги — сильная и стойкая страсть. Таким образом, в соответствии с мудрым эпиграфом, для достижения истинного знания необходимо выяснить причины, по которым возникает сильное и стойкое влечение к единственному лицу. Здесь логика, не согласиться с которой невозможно.

Однако, уже первая фраза второго абзаца выглядит у автора довольно двусмысленной: «Фокус нашего внимания будет сосредоточен на любви, как явлении выбора одним человеком другого, и возможных последствий такого выбора — как для самого этого человека, так и для всего человечества». То есть, уже непонятно где окажется фокус внимания: то ли на том, кто кого выбирает, то ли на том, почему люди вообще стали выбирать одного-единственного, иными словами, на причинах любви. Также непонятно, о каком выборе одним человеком другого идет речь: на ближайшую ночку или на всю жизнь.

Впрочем, очень скоро все разъясняется. В самом начале следующей главы под названием «Определимся» читаем: «…будем рассматривать любовь как состояние человека, заключающееся в полоспецифической фиксации интереса к одному из возможных брачных партнёров. И главной целью нашего рассмотрения будет это самое "к одному из". Почему именно к этому? А что будет, если к другому? На эти и им подобные вопросы мы и постараемся ответить ниже».

Далее автор критикует определение любви Стернберга, но не дело, не за то, что его теория не приближает к пониманию причин любви, а за то, что определение «… не позволяет ответить на главный вопрос нашей книги — почему выбран именно тот, а не другой?»

В таких случаях говорят: начал во здравие, кончил за упокой. Сначала автор объявил, что «истинное знание есть знание причин», но весьма скоро главным вопросом книги стало «почему выбран именно тот, а не другой», а причины куда-то пропали. Как всегда, как у всех: широко замахнувшись на постижение сущности любви, потихоньку уходим совсем к другому вопросу: кто в кого влюбляется.

Но на достигнутом автор не останавливается. Начинает он как? «Почему именно к этому? А что будет, если к другому?» То есть, начинает вроде бы о влечении к единственному лицу, но все дальнейшее содержание книги — о влечении к определенному типу, что отнюдь не одно и то же. Автор высасывает из пальца общебиологический закон, что всякая самка тянется к высокоранговому самцу, и строит на нем свою теорию любви, доказывая, что половая любовь именно на том и стоит.

Так, переврали тему уже дважды. Двигаемся дальше. Любовь, как ни крути, — это сильная страсть. Но в ученом трактате и сильная страсть, и минутный сексуальный интерес не разделяются. Любимый объект анализа у автора — не Ромео, как у других теоретиков, а герой многочисленных анекдотов поручик Ржевский, отношения которого с женщинами зачислить по ведомству любви было бы очень большой натяжкой. В первоначальном варианте труд А.Протопопова был напечан в журнале под названием "О поручике Ржевском и корнете Оболенском — без всяческих прикрас". Таким образом, заявляем о намерении исследовать любовь, иными словами, сильную и длительную страсть, а на деле занимаемся анализом минутных увлечений, перевирая заявленную тему и в третий раз.

Если бы автор назвал свой труд «Сексуальные предпочтения, как их видит жуткий зануда с точки зрения этологии», — все было бы нормально: получилась бы книга как книга, содержащая некоторые любопытные мысли. Но ведь он написал в первой же строчке совсем другое: «Эта книга — о любви».

Популярная сексология

В настоящее время на книжном рынке представлено множество книг научно-популярного характера, в названии которых присутствует слово «любовь», например, «Анатомия любви», «Секс в человеческой любви» Э.Берна и др. На самом же деле никакая там не любовь, а всего лишь популярная сексология, где главное внимание уделяется строению органов да технике секса. При этом анализу чувств, описываемых в романах, отводится в лучшем случае несколько страниц (в последней из книг, названных для примера, — 2 стр. из 380).

Господа теоретики постоянно бросаются в одну из двух крайностей. Одни — их большинство — рассматривают сильные и слабые сексуальные влечения как нечто абсолютно различное. У них существует, с одной стороны, высокое и святое чувство под именем «Любовь», для которого стремление к поцелуям и объятиям, а также мечты о кровати — всего лишь одна из необязательных черточек, но никак не основа, с другой стороны, в противоположность любви, — всякого рода низменные и второсортные отношения, замешанные на сексе.

Другие теоретики, наоборот, вполне справедливо считают: любовь отличается от того, что называют влюбленностью или амурным приключением только силой и продолжительностью: «…ведь разница между "большой" любовью и минутной симпатией чисто количественная, а не качественная». 19 Однако, из правильной исходной посылки они делают странные выводы, в результате чего теряют из вида всякие различия между сильными и слабыми влечениями, и начинают писать уже не про любовь, а про то, что именуется «просто секс». Хотя в заглавии книги или статьи, во введении и аннотации продолжают уверять, что пишут именно про любовь.

Таким образом, сравнивая любовь и «просто секс», одни принципиально не замечают ничего общего и родственного в них, а другие в упор не видят никаких различий. И опять одно и то же: подобное происходит лишь когда дело касается любви. Во всех других случаях принципиальной слепоты не возникает: изучая сильные и слабовыраженные страсти, видят и общую основу, и различия между ними.

Скупость и бережливость происходят из одного и того же корня. Отвратительная черта «скупость» есть то, во что развивается, переходит у некоторых людей вполне симпатичная черта «бережливость». Если психолог изучит эти процессы и напишет о них, он заслужит признательность человечества. Нечто подобное сделал в свое время Н.В.Гоголь в главе о Плюшкине. Но там, конечно, только краткий очерк, к тому же описан всего лишь один, хотя и очень выразительный случай.

Тем не менее, несмотря генетическое родство, бережливость и скупость совсем не одно и то же. В русском языке, как видим, их даже обозначают разными словами. А потому очень странное впечатление произвела бы книга под названием «Презренные скупцы», все содержание которой — о людях всего лишь бережливых. Нелепость такого сочинения сразу же бросилась бы в глаза, и его раскритиковали бы в пух и прах.

С привязанностями на сексуальной почве все точно наборот. Называем книгу «Любовь», а пишем в ней про то, что именуется «мимолетной симпатий» или «просто сексом». И никто никаких нелепостей не видит! Самое смешное здесь, что в массе других сочинений настойчиво доказывается принципиальное различие между любовью и очень похожим на нее чувством, именуемым влюбленностью. И никакой идеологической войны между первыми и вторыми! Они просто не замечают друг друга.

Словесная неразбериха прекращается, если считать, что теория любви — это теория, объясняющая развитие обычных, то есть, кратковременных и слабых сексуальных привязанностей в сильные и стойкие. И если ученый изучит причины и закономерности перехода отношений, именуемых «просто секс», к сильным и стойким страстям, именуемым «любовь», он тоже заслужит признательность человечества.

Космическая сила

99% читателей, взяв в руки книгу под названием «Теория любви» или «Философия любви» ожидают, что им, наконец-то, разъяснят с научной точки зрения то, о чем они читали в романах. Вместо этого они натыкаются порой на космическую силу, а также на глубокомысленнейшие рассуждения по поводу любви как устремленности на предмет, на идею и еще на что-то.

Разные бывают методы. И может быть, кто-нибудь когда-нибудь, воспарив высоко в сферы чистого разума и подвергнув там анализу понятие любви, спустится затем на грешную землю, приложит результаты своего анализа к реальным отношениям мужчин и женщин и разом их прояснит. Однако, если честно, ничего даже отдаленно похожего пока не наблюдается.

Профессор философии в очень ученом труде идет к пониманию любви следующим образом: «… любовь, … есть универсальная космическая потенция, позволяющая преодолеть мысли изнуряющую власть бытия и снова, таким образом, вернуться в состояние звенящей свободы, или творческого эроса. Любовь, другими словами, составляет предпосылку того, чтобы духовная космическая сила вновь разлетелась на части. Можно сказать и так: именно она позволяет Вселенной начать новый оборот, открыть новый эон, не дать времени быть временем лишь этого мира.

С осознания данного факта начинается новая наука о любви, которую мы попытаемся ниже охарактеризовать как метакритику "чистой" любви».20

А физики с астрономами все еще ломают себе головы: отчего это произошел Большой взрыв и образовалась Вселенная с ее разбегающимися галактиками? Все просто, оказывается: любовь позволила.

Философические умствования в духе Шеллинга или Гегеля выглядят глубокомысленными лишь на величайшем уровне абстракции. Следить за мыслью Гегеля, когда он, показывая тождество «бытия» и «ничто», выводит из них «становление», — прямо-таки интеллектуальное наслаждение. Стоит, однако, этой философии с вершин абстракций спуститься к реальному миру, к отношениям живых людей, интеллектуальный восторг сразу же пропадает и становится заметной натужность ее построений. И если «Наука логики» Гегеля еще долго будет оставаться учебником мысли, то его «Философию природы» за последние сто лет вряд ли кто-то, кроме корректоров, прочитал в полном объеме.

Вот как, к примеру, объясняет Гегель происхождение семьи: «Нравственный дух в своей непосредственности содержит в себе тот природный момент, что индивидуум в своей естественной всеобщности, в роде, имеет свое субстанциональное наличное бытие — отношение полов, но поднятое на степень духовного определения; единения любви и чувства взаимного доверия; дух как семья есть ощущающий дух».21

Здесь семья представлена как проявление естественной всеобщности человека. Это очень плохо согласуется как с историческими фактами, о которых речь еще впереди, так и с современностью, в которой наблюдается явный кризис семьи в старом понимании.

Для философии Гегеля расхождения философии с жизнью имеют мало значения. Главное для него — логика развития Абсолютной Идеи, то есть, Бога. И если нечто происходящее в мире, логике не вполне соответствует, значит, оно случайное, недействительное и не заслуживающее внимания философа.

Современный последователь Шеллинга или Гегеля позволить себе подобного пренебрежения к фактам не может. Согласовать свои философические упражнения с реальной жизнью — тоже. А потому лучший выход — оставить эту самую жизнь в стороне. Что и было сделано в очень ученой книге. Осознав факт, что «любовь есть универсальная космическая потенция» и начав новую науку о любви, автор про отношения живых людей даже и не вспомнил и, разумеется, ничего в них не прояснил.

А жаль. Было бы чрезвычайно любопытно узнать, как бы он стал, к примеру, объяснять возникновение любви именно в определенный исторический момент после того, как в анализе антиномии номер два он с одинаковой убедительностью доказал тезис: «любовь имеет начало во времени» и антитезис: «любовь не имеет начала во времени; она есть нечто надвременное и вечное».

***

Некоторые авторы, прежде чем приступить к изложению собственных взглядов на любовь, вначале пускаются в пересказ «Пира» Платона, углубляются в тонкие различия названий разных видов любви у древних греков, тревожат Фому Аквинского, вспоминают теорию кристаллизации Стендаля и с неодобрением отзываются о Фрейде, который «все сводит к сексу».

Лучше бы они этого не делали. Обзор истории взглядов на предмет исследования — очень полезное занятие, но только при условии, что имеется некая объединяющая идея, то есть, когда история взглядов представляется как процесс медленного и зигзагообразного приближения к правильному пониманию. Но именно этого — объединяющей идеи — ни у кого не наблюдается. Когда дело доходит до главного — объяснения сущности — Платон со Стендалем неизменно остаются где-то в стороне: они сами по себе, умствования современного автора — также сами по себе.

Представим, что приступая к изложению общей теории относительности, некий эрудит хаотически переписал в учебное пособие для высшей школы все, что думали по поводу пространства и времени Аристотель, Демокрит, средневековые схоласты, христианские богословы, а также метафизики нового времени — не предпринимая при этом ни малейших попыток привести их идеи в нечто единое и последовательное, идущее к современной физике. Облегчило бы это понимание Эйнштейна? Нисколько, лишь дополнительно затуманило бы мозги.

То же самое относится и к мудрствованиям вокруг слова «любовь». Сколько бы ни философствовали по поводу «любви вообще», дедуктивного вывода от общего к частному все равно ни у кого не просматривается, а потому, когда, наконец, от идеи «любви в общем смысле этого слова» переходят к ее частному виду: к любви половой, вся высокая философия, с которой начинали, остается опять же за бортом.

Конечный вывод: тем, кто интересуется именно любовью половой, обзоры идей и обобщенные рассуждения по поводу любви можно не читать, поскольку никакого мостика от них к половой любви все равно не просматривается.

Любовь-чувство и любовь-деятельность

Пофилософствовав о разных любовях и занявшись, наконец, рассмотрением половой (эротической) любви, теоретики умудряются запутать вопрос дополнительно. Один громогласно утверждает, что любовь — это деятельность; другой разумеет под нею сложную гамму накаленных чувств; третий понимает ее как определенные отношения между людьми; четвертый, анализируя пробы крови, определяет любовь как состояние, вызванное повышенным содержанием нейротрофинов (или эндорфинов, или амфетаминов — кто что намеряет). И при этом спорят друг с другом, кто правее, хотя спорить совершенно не о чем: «Действительно, если любовь — только чувство, то, наверное, неправильно связывать ее исключительно лишь с половой любовью, от которой появляются дети. В том-то и дело, что любовь не только и даже не столько чувство. В главном своем значении она есть деятельность — деятельность ума, души и тела. К любви следует относиться как к особой форме человеческой деятельности. Как чувство, противоположное ненависти, она проявляет себя во всех видах человеческой деятельности и общения, но как специальная деятельность она осуществляется только в половом общении мужчины и женщины». 22

Половую потребность часто сравнивают с голодом. Есть даже крылатая фраза: «Любовь и голод правят миром». Сравнение правильное. Всякая неудовлетворенная потребность порождает в человеке внутреннее беспокойство, ориентирует в нужном направлении его внимание и побуждает к поступкам, направленным на ее удовлетворение. Ход процессов, связанных с удовлетворением потребности, отражается в сознании в виде чувств и переживаний. Если удовлетворить потребность легко и просто, чувств и переживаний будет совсем немного и в памяти ничего не отложится. Если процесс ее удовлетворения требует напряжения всех сил и отнимает много времени, это вызовет сложную и сильную гамму чувств. Возьмем для примера тот же голод. Вначале он просто повышает интерес ко всему, что связано с пищей, позднее захватывает человека настолько, что других мыслей у него не остается. Если утолить голод несложно: пошел в ближайшее кафе, заплатил да поел, то никаких эмоций у человека не возникнет. Если для его утоления требуется деятельность длительная и напряженная, тогда чувств, самых разнообразных, будет предостаточно.

Понуждаемый голодом, человек отправляется на охоту. Вначале он испытывает нетерпение, ожидание, некоторое раздражение. Потом, когда добыча попала ему на глаза, — возбуждение, азарт. Если погоня закончилась неудачей — горькое разочарование, даже отчаяние. Потом — новая надежда, опять возбуждение, опять азарт — и, наконец, триумф, счастье победы, после чего — блаженный отдых с набитым пузом.

В любви все то же самое. Неудовлетворенная половая потребность взывает к действию. Но лезть с нею к кому попало нельзя: воспитание и обычаи, да и уголовный кодекс запрещают. Поэтому приходится затевать нечто вроде охоты: подыскать подходящий объект, сблизиться с ним, заинтересовать и раздразнить его, установить доверительные отношения, преодолеть его колебания и сопротивление. Вся эта захватывающая деятельность отражается в сознании в виде чувств и переживаний, миллионы раз описанных поэтами: тут и ожидание, и надежда, и возбуждение, и азарт, перемежаемые разочарованием и отчаянием. По мере укрепления надежды, по мере того, как добыча становится все ближе и ближе — подъем настроения и ощущение счастья.

Чувства, возникающие при любовной охоте, очень яркие и сильные. Ничего удивительного. Ради еды охотятся часто, много раз в жизни и занимает это день-другой. Любовная охота случается у кого раз, у кого два-три раза в жизни, но отнюдь не каждый день, и длится она достаточно долго, чтобы довести страсти до градуса кипения.

Совершенно непонятно, где тут можно запутаться с любовью-чувством, любовью-отношением и любовью, которая есть деятельность, если только не ставить перед собой подобной задачи изначально.

ПОСТАНОВКА ЗАДАЧИ

Работая над книгой, я постоянно завидовал тем, чья сфера деятельности — точные науки. Предположим, преподаватель готовит курс лекций по общей физике. При этом, как само собой разумеющееся, он предполагает, что мозг каждого, кто будет внимать ему, — чистый лист бумаги; каждый из его будущих учеников желает если не выучиться, то хотя бы правильно запомнить, чтобы потом не хлопать ушами на экзамене; каждый доверяет преподавателю и считает его для себя авторитетом.

А теперь попытаемся представить себе другую картину: голова начинающего физика уже битком набита обрывками учений от Аристотеля до Эйнштейна, а также своими собственными измышлениями на уровне чеховского «ученого соседа», в которые он, тем не менее, свято верит, и любое сомнение в которых считает личным оскорблением; каждый убежден во глубине души, что знает физику лучше любого профессора и ждет в лекциях главным образом подтверждения собственных взглядов, а в тех случаях, когда они расходятся с взглядами преподавателя, уверен, что тот нагородил грязной чепухи исключительно с целью оправдания своих тайных порочных склонностей; лектору, прежде чем начать излагать основы своей науки, надо еще доказать весьма скептически настроенным слушателям, что его наука вообще поддается изучению и т.д. и т.п. Кошмар, не правда ли? Но именно в таких условиях приходится начинать излагать основы теории любви.

Взгляд инопланетянина

А потому попробуем прибегнуть к мыслительному приему под названием «взгляд инопланетянина». Маргарет Мид, всемирно известный антрополог из США, мудро советует, что единственный путь к пониманию культуры изучаемого народа — полное отстранение от всего, что уже знаешь: «…исследователь должен освободить свой ум от всех предвзятых идей … В идеальном случае даже вид жилища, возникшего перед этнографом, должен восприниматься им как нечто совершенно новое и неожиданное. В определенном смысле его должно удивлять, что вообще имеются дома, что они могут быть квадратными, круглыми или овальными, что они обладают или не обладают стенами, что они пропускают солнце и задерживают ветры и дожди, что люди готовят или не готовят, едят там, где живут». 23

На свою собственную культуру тоже полезно бывает взглянуть отстраненно. Особенно когда запутались и надо все распутывать. А уж в любви, благодаря усилиям теоретиков, запутались — дальше некуда.

Итак, освободим свой ум. Предположим, что над нашей планетой кружится летающая тарелка с зелеными человечками. Они перехватывают наши телефонные разговоры, слушают радио, смотрят телевидение, читают через Интернет книги, и у них складывается перед глазами следующая картина.

В подавляющем большинстве случаев влечение на сексуальной почве носит у землян кратковременный и поверхностный характер, легко и беззаботно перескакивая с объекта на объект. Почти все мужчины и женщины испытывают его в жизни по нескольку раз, а иные — и по несколько десятков раз. Но в редких случаях влечение к определенному лицу приобретает чрезвычайно стойкий, длительный характер и очень большую напряженность чувств: невозможность заключить друг друга в объятия и повалиться в кровать влюбленным представляется величайшим несчастьем, иногда даже несовместимым с жизнью, как выражаются медики. При этом с момента влюбления сексуальный интерес к другим особям полностью утрачивается: сильно влюбленный их даже не замечает, и никто другой не в состоянии заменить любимого (любимую).

Инопланетяне фиксируют в журнале наблюдений также, что сильное любовное влечение всегда направлено только на одно лицо: во всяком случае, роковых страстей по отношению сразу к группе лиц в книжках не описывается и в кино не изображается. А если описывается и изображается, то называют это не любовной историей, а порнографией.

Выбирается обычно тот или та, кто сексуально привлекателен, но совсем не обязательно, чтобы он (она) были красивее всех прочих. В городе одержимые любовью ежедневно общаются с десятками лиц, которые выглядят гораздо лучше их избранника (избранницы), что не мешает им денно и нощно думать только об одном (об одной).

Каких-либо строгих закономерностей в выборе объекта влюбления установить не удается: вроде бы предпочитают тех, кто получше характером, воспитаниее и умнее, однако, сплошь и рядом наблюдается, как умный влюбляется в дуру (или наоборот), а утонченная благородная девица — в негодяя и хама. Равным образом, если в одной паре соединяются субъекты, имеющие более или менее сходный уровень культуры, вкусы и привычки, то в другой — совершенно противоположные; если в одной паре оба имеют одинаковые характеры — в другой ничуть не похожие и т.д. и т.п.

Проявляется любовь в одном случае очень трогательно: в виде стремления «жить радостями другого», зато в другом случае она сильно смахивает на войну, в которой каждый думает прежде всего о себе, о том, как добиться удовлетворения своей страсти. Длится эта страсть до свадьбы (до момента начала совместной жизни) плюс несколько месяцев, после чего угасает совсем. А то и переходит во взаимное отвращение.

В самых благополучных случаях добрачная любовь превращается в супружескую привязанность, которая называется тем же словом, но по накалу страстей, вернее, по отсутствию таковых, похожа на нее очень мало. Об этом все взрослые люди прекрасно знают, однако, в очередном телесериале мама, выйдя в свое время замуж по любви и со скандалом разведясь через несколько лет с мужем, говорит дочке, мечтательно закатывая глаза: «Тебе выпало великое счастье полюбить».

Итак, перед инопланетянами стоит задача понять вышеописанное явление. Понять — означает, прежде всего, выяснить его происхождение, его истоки. Без этого ни о каком понимании не может быть и речи. Если экспедиция представит только описание того, что наблюдала, и не предложит никаких идей, объясняющих, откуда это взялось, то ее, пожалуй, отправят обратно: хорошенько подумать в течение длительного межзвездного перелета, стоит ли впредь подсовывать научному начальству вместо знания сырой материал.

***

«Взгляд инопланетянина» — и есть постановка задачи, как она мне представляется. Я стараюсь идти не от многозначных слов, обозначающих весьма размытые и путаные понятия, а от факта. Факт заключается в том, что либидо (половое влечение) само по себе именно определенного лица вовсе не требует: удовлетворить его можно с кем угодно, лишь бы он или она подходили по физическим кондициям. Тем не менее, в некоторых случаях либидо намертво привязывается к единственному лицу. Это сопровождается очень сильными и яркими переживаниями, а также идеализацией объекта привязанности. Я пытаюсь прежде всего понять: почему? Разобравшись в главном, проследим затем, как развивается, меняется эта привязанность исторически и что с ней произойдет в будущем.

На другой основе

Отделение половой любви от патриотизма, родительских чувств и пр. — лишь первый необходимый шаг. Но это еще не все. Во многих случаях отношения между мужчиной и женщиной, неотличимые и в поступках, и в чувствах от того, что описывают в романах, имеют, тем не менее, совершенно иное происхождение и, соответственно, иную сущность.

Широко известный пример — эротический перенос при психоаналитическом лечении. Считается, что лечение только тогда происходит успешно, когда пациент или пациентка по уши влюбляются в психоаналитика. При этом их поступки и чувства ничем не отличаются от «романной» любви: они без конца восхищаются своим доктором, каждую минуту думают о нем, с величайшим нетерпением ждут очередного сеанса, изыскивают всякие предлоги, чтобы во время разговора прижаться к нему, и надоедают мольбами насчет того, чтобы переспать, — за что психоаналитика моментально дисквалифицируют и лишают права работы. Плюс еще иск о возмещении причиненного вреда, после которого можно остаться без штанов.

Особенность этого вида любви заключается в том, что ни возраст, ни внешность того, на кого происходит эротический перенос, не имеют ни малейшего значения. Если психоанализ идет успешно, пациент(ка) просто обязан(а) влюбиться в любого, кто оказался в кресле позади кушетки, лежа на которой, он(а) излагает свои эротические фантазии.

В книге известного ученого из США24 описывается пример любви, когда тридцатилетняя красавица умоляет об интимном свидании своего доктора: со старческими пятнами на лице, которому под семьдесят, который полупарализован и с трудом передвигается на костылях. Ради счастья переспать с ним она клянется в течение двух лет вести себя паинькой, не допуская никаких срывов, — и выполняет свое обещание, как бы тяжело ей это ни давалось. Поскольку, как известно, ни одно доброе дело не остается безнаказанным, заканчивается их блаженный уик-энд в отеле в одной кровати увольнением и разорением доктора.

По эротическому переносу существует довольно много книг — возможно, даже поболее, чем про ту любовь, что в романах, хотя психоаналитическое лечение проходит — не в последнюю очередь по причине чрезвычайной его дороговизны — весьма небольшой процент человечества. При этом авторы книг о переносе вполне резонно считают, что, несмотря на схожесть внешних проявлений, эротический перенос имеет все же иное происхождение и должен изучаться от «романной» любви отдельно.

В последние десятилетия ученые совсем в ином свете стали видеть отношения, в которых разнополая парочка не может расстаться ни на минуту, в которых все мысли, действия и планы одного непременно включают участие и другого. Раньше это называли образцом и идеалом любви, а теперь склонны считать проявлением аддикции, которая не просто похожа на аддикцию к наркотикам, а представляет из себя то же самое. «Если мы говорили об аддиктивных любовных отношениях, мы не использовали этот термин в некоем метафорическом смысле. Отношения Вики и Брюса не похожи на аддикцию. Они и есть аддикция. Если у нас есть трудности с пониманием этого, то в основном из-за того, что мы привыкли думать. Что аддикция может быть только к наркотикам… это не так … «любовь» тоже может быть аддиктивной…»25

Если в основе обычной, «романной» любви лежит неудовлетворенное половое влечение, то аддиктивные любовные отношения порождаются совсем другим: это неспособность человека жить в одиночку в окружающем его мире, и секс в таких отношениях — всего лишь следствие аддиктивных отношений, но не их основа.

Аддикция между мужчиной женщиной вполне может существовать и тогда, когда они — по причине болезни, религиозных или нравственных убеждений — к половому сношению совсем не стремятся. И сила их привязанности будет мало отличаться от той привязанности, которая в половых контактах видит главную свою цель. Естественно, что аддиктивная любовь должна изучаться отдельно от «романной». И изучается.

Еще один пример — мазохистская привязанность. Со стороны она может выглядеть следующим образом: «Как он ее любит! Она над ним издевается и даже бьет его, а он никак не может с ней расстаться». На деле же связующей силой является вовсе не любовь, а стремление получить наслаждение от унижения или побоев.

Несколько примеров вроде бы любви, но также на иной основе, были описаны еще З.Фрейдом в его известной статье «Об особом выборе объекта у мужчины»: «1. Сущность его состоит в том, что лица, о которых идет речь, никогда не избирают объектом своей любви свободную женщину, а непременно такую, на которую предъявляет права другой мужчина: супруг, жених или друг. Это условие оказывается в некоторых случаях настолько роковым, что на женщину сначала не обращают никакого внимания или она даже отвергается до тех пор, пока она никому не принадлежит; но человек такого типа влюбляется тот час же в ту самую женщину, как только она вступит в одно из указанных отношений к какому-либо другому мужчине.

2. Второе условие состоит в том, что чистая, вне всяких подозрений женщина никогда не является достаточно привлекательной, чтобы стать объектом любви, привлекает же в половом отношении только женщина, внушающая подозрение, — верность и порядочностькоторой вызывают сомнения.

4. Более всего поражает наблюдателя … тенденция спасать возлюбленную. Мужчина убежден, что возлюбленная нуждается в нем, что без него она может потерять всякую нравственную опору и быстро опуститься до низкого уровня. Он ее спасает тем, что не оставляет ее. В некоторых случаях намерение спасти может быть оправдано ссылкой на половую неустойчивость и сомнительное общественное положение возлюбленной; но оно проявляется так же определенно и там, где ссылка на действительное положение вещей не имеет места». 26

Анализируя эти виды отношений, Фрейд приходит к выводу, что «… они происходит от детской фиксации нежности на матери и представляют из себя одно из последствий этой фиксации. У людей такого типа … влечение к матери и после наступления половой зрелости имело место так долго, что у выбранных ими позже объектов любви оказываются ясно выраженные материнские признаки и в них легко узнать замену матери». 27

Знатоки психоанализа, разумеется, сразу же заметят, что и эротический перенос, и мазохизм, и описанный Фрейдом механизм фиксации на матери имеют, в конечном счете, сексуальное происхождение, любовь — тоже, а потому непонятно где различие между ними. Тем не менее, принципиальное различие все же имеется, причем, именно с точки зрения психоанализа.

Фрейд учит, что в своем половом развитии человек проходит несколько стадий и в большинстве случаев приходит к нормальному итогу: генитальная фаза с фиксацией на противоположном поле. Действием морали, воспитания это влечение направляется не просто на противоположный пол, а на единственное лицо. Так получается «романная» половая любовь.

Всякого рода неврозы и отклонения связаны с изменением целей или объектов влечения, либо с фиксацией на инфантильных объектах — как в вышеприведенном примере Фрейда. Таким образом, в излагаемой далее теории любви объект изучения — человек с нормальным половым развитием. И не надо объединять его влечение с теми влечениями, которые кормят психотерапевтов и психоаналитиков и заслуживают отдельного изучения и отдельных книг.

Отношения, похожие на «романную любовь», могут возникать не только на сексуальной основе. О них — немного дальше: это любовь «по книжке» и куртуазная рыцарская любовь. Их тоже надо изучать раздельно.

А пока теоретики действуют следующим образом: берут Ромео с Джульеттой, чьи страсти — вспышка любви в исходной, чистой форме, порожденной неудовлетворенным сексуальным возбуждением, ставят по правую руку от них рыцаря с его поклонением даме, порожденным феодальным служением, к тому же в самостоятельном развитии далеко ушедшим от первоначальной основы, слева — садо-мазохистскую парочку, а также «защитника», описанного Фрейдом, прибавляют к ним юных леди и джентльмена с нормальным половым развитием, с фиксацией либидо где надо, но воспитанных так, что про секс они ничего не слышали и даже не подозревают о наличии у мужчины и женщины соответствующих органов, и, наконец, господина, начитавшегося книжек, чья любовь порождена любованием собственной способностью любить. После чего, рассматривая эту чудную компанию, удивляются: отчего она, любовь, такая загадочная?

ЛЮБЯТ ЛИ ЖИВОТНЫЕ?

Первое, о чем должен задуматься независимый, непредубежденный исследователь: а может, у людей любовь в крови, запрограммирована в генах? Надо признать, что подобная точка зрения довольно распространена — без всяких на то оснований. Что ж, если все дело в биологии, то для начала разумно было бы поискать параллели в животном мире. С этого и начнем.

К параллелям в животном мире надо подходить с большой осторожностью. Допустим, вы нашли в лесу замечательный гриб и только собрались сорвать его, как подошел какой-то здоровяк, дал пинка в бок и забрал гриб себе. Вы — жаловаться. Вам разъясняют: «Но ведь у всех поголовно животных, у всех без исключения видов именно так: кто сильнее, тот и забирает пищу. Это называется доминированием. Это фундаментальный закон животного мира, соответственно, для людей образец нравственности, и мы должны следовать тем же правилам».

Вы, разумеется, возопите: «Но ведь мы не животные, мы люди!». Совершенно верно, мы люди и звериные обычаи нам не указ. Но тогда давайте будем последовательны. Даже если какое-то правило поведения существует у всех без исключения животных, для нас оно еще неизвестно что означает. Это не более чем информация к размышлению, а выводы из нее могут быть самыми разнообразными. Так что если бы все животные всю жизнь ходили, плавали, летали парочками — да, об этом стоило бы подумать. Но думать не о чем: они вовсе не живут так.

Довольно распространена легенда о лебединых парах, о том, как лебедь умирает от тоски вслед за своей подругой. Ну и что из того, даже если это правда? А гуси плавают рядышком только один сезон. А утки — до того момента, как начинается высиживание яиц. А всем известные павлин или фазан — те и вовсе имеют по несколько самок. Вы мне в качестве образца для человечества лебедя, а я вам — павлина. Он тоже красивый.

Перейдем теперь к млекопитающим. К хищникам, поскольку первобытный человек тоже был хищником. Да, есть сведения о том, что волки и лисы живут парой, вместе охотятся, вместе кормят детенышей. Ну и что? А медведь с медведицей не живет. А царь зверей — лев — имеет целый прайд самок, который часто, запутывая вопрос, называют гаремом. Морской лев — вполне под стать льву сухопутному. Зато другой царь зверей — тигр, такая же большая кошка, — одиночка.

Нетрудно сообразить, что эти особенности в отношениях с противоположным полом у хищников связаны с их способом охоты, а вовсе не со звериными симпатиями. Медведица с медвежатами как бы пасется в лесу. Связываться с ней желающих найдется очень немного, а потому «муж»-медведь ей не нужен — ни для добывания пищи, ни для защиты. Если бы у медведей существовали симпатии — пожалуйста, паситесь рядом, наслаждайтесь друг другом, никто никому не мешает. Тигр подкрадывается к добыче как кошка к мыши. Часто ли вы видели, чтобы кошка с котом крались к одной мыши? Поэтому тигр с тигрицей пару и не составляют. Лев охотится по-другому, и львиный прайд — это охотничья команда, загоняющая добычу.

Приматы

Если некоторая особенность во взаимоотношениях животных, слабо проявляясь у низших видов, по мере подъема по лестнице эволюции становится все более и более заметной, достигая, наконец, максимума у приматов, тогда, действительно, есть основания поразмыслить: может, у людей аналогичная черта тоже имеет животное происхождение? Про любовь, то есть сексуальное влечение только к единственной особи, так думать не приходится. Во-первых, оно заметно в каких- то намеках лишь у некоторых видов животных и совершенно не заметно у большинства других, а во-вторых, у наших предков, у наших ближайших родственников — шимпанзе и горилл — оно напрочь отсутствует. Так что преемственности и непрерывной линии развития никак не получается.

В отношении шимпанзе имеется очень добротный материал: наблюдения в естественной среде обитания, проводившиеся квалифицированными учеными под руководством Дж. Гудолл с 1961 года. Наблюдения над шимпанзе исключительно важны прежде всего тем, что у высших приматов наблюдается сходный с человеческим менструальный цикл (для шимпанзе — около 36 дней), в середине которого самки на несколько дней впадают в состояние эструса — полового возбуждения. У других животных, как известно, — лишь кратковременный период течки: у кого раз в году, у кого почаще.

Это обстоятельство все меняет. Коренным образом. Если спаривание возможно только один раз в период течки, то любой другой самец — помеха, которую надо устранить. Отсюда — соперничество и драки самцов. После того, как другие самцы отогнаны подальше, самец-победитель ждет, когда самка будет готова и не отходит от нее. Кто-то назовет это проявлением внимания и даже ухаживанием. Кое-кто узрит здесь животную половую любовь.

Ну, а если в стаде всегда, в любой момент времени имеются несколько готовых к спариванию и весьма охочих до этого самок? Чего бы ради самцам соперничать из-за них и ухаживать? Тем более — влюбляться? Вот известная исследовательница и установила, что никаких привязанностей и никакой вражды на почве полового инстинкта у шимпанзе не наблюдается: «Анализ данных, полученных в Гомбе при наблюдениях за групповыми спариваниями шимпанзе в 1976 - 1983 годах, показывает, что большинство самок в течение какой-то части четырехдневного периовуляторного периода спаривались с большинством или даже со всеми половозрелыми самцами своего сообщества»28. «…Самка в эструсе может принимать ухаживания, а затем спариваться с целой вереницей крайне возбужденных взрослых самцов. Мне довелось однажды видеть, как … сексуально привлекательная самка забралась на дерево в сопровождении восьми ощетинившихся самцов, которые быстро спарились с ней по очереди в общей сложности за пятиминутный период»29.

На следующий день впадает в эструс другая — и т.д. Вожак, удовлетворившись, отходит в сторону и наблюдает за другими самцами с полнейшим равнодушием: «… Окружающие ее самцы обнаруживают поразительно мало открытой агрессивности по отношению друг к другу. На этой стадии полового цикла самка воспринимается как некий всеобщий источник удовольствия, пользоваться которым может любой находящийся поблизости самец30».

Во многих наблюдениях отмечено, как возбужденная самка прямо-таки пристает к самцам: «Тьютин … 15 раз наблюдала, как самки подходили к самцам и принимали позу подставления, когда со стороны самца не было никаких других признаков ухаживания, кроме эрекции; только три таких случая закончились спариванием».31

Все то же самое и у горилл: «Переход обезьян из одном группы в другую совершенно свободен (особенно в период половой восприимчивости самок, не имеющих детенышей)»32. «Половые отношения просты, нестабильны и лишены ревности».33

А потому для человека, который имеет возможность и желание спариваться отнюдь не раз в году, а много чаще, решающее значение имеют именно аналогии с высшими приматами, а вовсе не с лебедями или волками.

Когда о шимпанзе знали мало, только из случайных наблюдений в бинокль, то, увидев более или менее постоянную парочку, нередко приходили к скоропалительным умозаключениям: ах, обезьянья любовь! Однако длительные, многолетние наблюдений показали: парочка — это либо мамаша с подросшим сынком, либо братик с сестричкой.

Строго говоря, разнополые обезьяньи парочки тоже иногда образуются, но сравнивать их с влюбленными человеками было бы очень большой натяжкой. Дж. Гудолл описывает их в главе «Половое поведение» в разделе под названием «Исключительные типы взаимоотношений»: «Впервые поведение такой пары было подробно описано в 1968 г. Патрик Мак-Гиллан шесть дней наблюдал за их брачным путешествием, которое после того продолжалось еще три дня. С тех пор еще семь брачных пар шимпанзе подвергались наблюдению не менее шести дней подряд, а еще 25 пар — более короткое время».34

Путешествия эти не имели тенденции к повторению, так что шесть дней и менее — для любви явно маловато. Кроме того, в «брачное путешествие» самец загоняет самку силой и угрозами, постоянно контролируя ее, чтобы она не вернулась обратно в стадо.

Самец, многократно совокупившись со всеми самками, отогнал одну из них от стада, чтобы иметь под рукой и не ждать в очереди; после выхода ее из эструса потерял к ней всякий интерес, отпустил обратно в стадо и принялся за старое — за многократные совокупления со всеми самками подряд. Назвать такое поведение проблесками любви?! А ведь называют… Стоит отметить также, что Дж. Гудолл начала свои наблюдения в 1961 году, а первую парочку обнаружили и описали только в 1968 г.

В заключение еще один пример, предостерегающий от скороспелых умозаключений насчет обезьяньей половой любви: «Южноамериканские обезьяны тити, по-видимому, образуют пары на всю жизнь, что среди приматов характерно только для гиббонов и для человека. Взаимная пожизненная привязанность выражается у них в ласках, тщательном уходе за шерстью друг друга и в том, что, устраиваясь на ночлег, они обязательно сплетают длинные хвосты».35

Ну как не любовь, да еще такая трогательная, пожизненная! Однако, «раз в году, в брачный сезон, они ненадолго расстаются, и их мимолетными партнерами становятся самцы и самки других пар. Затем постоянные пары вновь соединяются и продолжают обычную жизнь, а когда появляются детеныши, самец берет на себя уход за ними, и тот факт, что отец, - не он, его, по-видимому, нисколько не смущает».36 Да… Опять же: если это любовь, то какая-то не наша.

Таким образом, непохоже, чтобы человек вынес влечение не просто к самцу или самке, а именно к определенному лицу противоположного пола, из животного царства. Но, может, любовь все-таки свойственна человеку именно как биологическому виду? Да, у животных она не наблюдается, но, может, произошла мутация, и у человека это свойство появилось? Или, может, это обязательная черта высокоорганизованного мозга?

Такая гипотеза теоретически имеет полное право на существование. Проверить ее совсем несложно: надо обратиться к этнографии и к истории семьи. Если мы обнаружим, что во все времена у всех народов — цивилизованных и нецивилизованных — наблюдалось стойкое длительное влечение именно к определенному лицу, влечение, при котором другие лица влюбленного индивида почти не интересуют, — тогда для понимания природы любви придется обратиться к изучению человеческого мозга и поискать в коре или в более древних его слоях соответствующую зону, которую, кстати, до сих пор обнаружить не удалось.

Если же мы придем к выводу, что любовь известна не всем народам или что она наблюдалась не во все исторические периоды, тогда придется поискать ее истоки не в строении организма, а в воспитании, в культуре. Итак, к истории семьи.

ИСТОРИЯ СЕМЬИ

К глубокому сожалению, подавляющее большинство людей даже не слыхало, что семья, оказывается, имеет свою историю. Еще более достойно сожаления, что к этому большинству принадлежат и те, кто берется писать на темы, связанные с взаимоотношениями полов.

В предисловии к русскому переводу книги Б.Рассела «Брак и мораль», отмеченной Нобелевской премией, читаем: «Безусловно, правы те антропологи, которые доказывают, что вначале была семья, потом возникло объединение связанных общим родством семей, потом племена объединились в союз — так возникло первобытное общество …».37 То есть, по мнению автора предисловия, семья, безусловно, существовала всегда, а род возник вследствие объединения семей.

Хоть бы в энциклопедию заглянул ученый комментатор, что ли … Или в учебник для студентов-историков, озаглавленный «История древнего общества». И узнал бы из 23-го тома Большой Советской энциклопедии, что «в качестве устойчивого социального объединения семья возникла … с разложением родового строя…».38 В учебнике о том, что после чего возникло, также сказано достаточно ясно: «Вместе с появлением дуальной организации в первобытном обществе возникли брак и семья…».39 Так что первобытное общество вовсю существовало и до появления семьи. А дуальная организация — разъясняю — это союз родов, о чем речь еще впереди.

Каждый может ошибиться, но не до такой же степени! Тем более комментируя книгу по вопросам брака и семьи, удостоенную самой высшей научной премии. По масштабу невежества это все равно как если бы в предисловии к ученому труду по истории искусства перепутать что из чего вышло: средневековье из античности или наоборот. Такое немыслимо даже в захудалой газетенке, не говоря уже про издательство, печатающее умные книги. Однако, когда дело касается истории семьи, возможно, оказывается, и такое.

Примеров в литературе, когда семью объявляют вечно существовавшей, и даже производят ее от обезьян, — великое множество. При этом лишь немногие смутно припоминают, что вроде когда-то был матриархат (что неверно), а потом его сменил патриархат (который в индустриально развитых странах уже давно прекратил свое существование).

Более продвинутые — то есть слышавшие звон — в умствованиях на темы половой морали упоминают еще полигамию и полиандрию. При этом различные формы брака разделяются ими по арифметическому принципу: один муж и одна жена — значит, моногамия; один муж и несколько жен — полигамия; одна жена и несколько мужей — соответственно, полиандрия, а несколько жен и несколько мужей — групповой брак.

Пример: статья профессора В.Р. Дольника «Жизнь — разгадка пола или пол — разгадка жизни?», впервые напечатанная в журнале «Химия и жизнь», и теперь украшающая собой многие сайты по этологии: «Исторический период застал человечество с четырьмя системами брачных отношений: групповым браком, полигинией (один мужчина и несколько женщин), полиандрией (одна женщина и несколько мужчин) и моногамией (один мужчина и одна женщина), причем в двух формах».40

То ли благодаря тиражу журнала, то ли благодаря Интернету, но мудрствования профессора-орнитолога по поводу человеческого брака получили весьма широкое распространение. Читаю статью с многообещающим названием «Энциклопедия измены». Начало ее — практически цитата из Дольника, только без кавычек.41

Поднимаю на интернет-форуме, посвященном любви, вопрос об истории семьи — мне тычут в нос Дольника. А вот энциклопедию или упомянутый учебник для студентов никто почему-то не вспоминает.

Возможно, все дело в том, что «арифметическая» теория брачных отношений выглядит соблазнительно стройной. Но это чрезвычайно примитивная точка зрения, свидетельствующая о полном непонимании того, что такое брак и что такое семья. Как будет ясно из дальнейшего, предшествовавший моногамии парный брак, о котором Дольник и иже с ним вообще не упоминают, отнюдь не исключал сожительства одного мужчины с несколькими женщинами или одной женщины с несколькими мужчинами, хотя чаще всего один мужчина жил с одной женщиной. Точно так же моногамный брак, вопреки своему названию, вполне допускал — и это описано даже в Библии — сожительство одного мужчины с несколькими женами. Ну а то, что на определенном этапе развития общества сексуальное поведение каждого из его членов может регулироваться сразу двумя формами брака — вообще за пределами понимания «арифметических» умников. Кстати, для них же, для этих «знатоков»: восточное многоженство и европейская моногамия представляют собой всего лишь две разновидности одной и той же формы брака, и существенного различия между ними не имеется.

История семьи — база для осмысления не только любви, но и полового поведения и половой морали вообще, основа, от которой надо идти в анализе проблем современной семьи и в поисках путей их разрешения.

В последние десятилетия явно возрастает количество супружеских измен. Что это: результат развращающего влияния порнографической литературы и голого тела на экране, как считают иные (даже в Госдуме РФ), или закономерный, следовательно, неотвратимый процесс? Если первое, надо все силы бросить на борьбу с тлетворным влиянием. Но если второе, то следует не сражаться с ветряными мельницами, а готовить людей к грядущим переменам. И как разобраться в тенденциях без знания истории семьи?

Разные формы брака — это разная мораль, разные представления о моделях поведения мужчин и женщин, о нравственности. В частности, в основе сексуальной революции второй половины XX века — не падение нравов, как оно многим представляется, а перестройка морали в соответствии с новой формой брака. И здесь без знания истории семьи опять же ничего не понять.

Но удивительное дело! На полках книжных магазинов длинными рядами стоят разнообразные учебники о том, «Как стать стервой», «Школа стервы» и т.п., рядом — глубокомысленные труды по стратегии и тактике межполовой борьбы: как соблазнить женщину и как заставить жениться мужчину, — каковые пекутся их авторами по штуке в месяц. В то же время единственная в нашей стране и одна из очень немногих в мире серьезная научная работа по истории семьи была напечатана в 1974 году мизерным для СССР тиражом в 15 тысяч экземпляров и с тех пор ни разу не переиздавалась.

Результат: М. Литвак, автор нескольких довольно популярных книг по вопросам сексуального поведения, в научном — он сам это подчеркивает — труде, озаглавленном «Секс в семье и на работе», в главе «История формирования семьи» добросовестно пересказывает книгу Ф. Энгельса «Происхождение семьи, частной собственности и государства» — явно не подозревая о существовании другой, более свежей литературы. Хотя и самого великого ученого за 120 лет вполне могли дополнить, развить и даже в чем-то пересмотреть.

При этом М.Литвак простодушно выбалтывает интереснейшие вещи. На обложке своей книги он титулован психотерапевтом европейского реестра. Проблемы отношений полов — в семье и за ее пределами — в центре его профессиональной деятельности и научных интересов. Он вполне разумно заявляет: «Надо же знать свое прошлое, тогда легче понять настоящее, в котором всегда что-то есть от прошлого и некоторые намеки на будущее, или хотя бы не тратить время на обсуждение тех форм семейно-сексуальных отношений, которые иногда приходится наблюдать. Может быть, они больше соответствуют природе человека, чем наша социально-одобряемая, так называемая моногамная семья».42

Все правильно. И от знания этого зависит, как ориентировать человека, который пришел к врачу за психологической помощью. Но лишь случайно Литвак узнает, что в прошлом те самые отношения, изучение и понимание которых является его профессией, выглядели как-то иначе, и Энгельс что-то об этом писал: «Я … заинтересовался этим вопросом после того, как один из моих пациентов привел к себе в дом вторую жену и сказал первой, что он поступает по Ф.Энгельсу, после чего я прочел этот раздел в его книге…»43 Поскольку Литвак среди психотерапевтов далеко не последний, — все же не каждый из них пишет книги — получается, что основная масса его коллег знает об истории семьи еще меньше. То есть вообще ничего не знает.

Да и сам психотерапевт из европейского реестра, кое- как осилив Энгельса, ничего в нем не понял и все переврал. Его книга базируется на идее: «…Раньше секс был только производственный. Мне трудно представить, чтобы в период первобытнообщинного строя сексуальные партнеры совместно не участвовали в производственной деятельности. … Ну а поскольку секс на производстве — это не социальная норма, а биологическая, к этой норме, т.е. производственному сексу, человек будет стремиться всегда, точно так же, как дерево, сколько бы его ни гнули вниз или вбок, все равно тянется вверх».44

На самом деле все точнехонько наоборот. В период первобытнообщинного строя производственным объединением был род, но именно внутри рода половые связи запрещались под страхом смерти. Так что сексуальные партнеры никак не могли совместно участвовать в производственной деятельности, ибо они обязательно принадлежали к разным родам.

Если базовая идея книги является ошибочной, то прямая дорога для нее — в мусорную корзину: куда же еще? К таким печальным результатам приводит нежелание ознакомиться с историей семьи. А ведь книгу читали и редакторы в издательстве, и рецензенты, которых — сообщает Литвак — было несколько. Читали еще в рукописи, когда было время на исправление. И никто не объяснил автору, что он не понял самую основную черту группового брака, который он, кстати, путает с «групповухой». Цитирую я второе издание его книги. Это означает, что никто из тысяч читателей первого издания также не прислал письма с недоуменным вопросом: что же Вы такое городите в своей базовой идее?!

Коллективное вытеснение

Общий уровень знаний по истории семьи просто ужасающий, а потому нуждается в объяснении. Свалить все на нерадивых авторов, которым лень заглянуть в библиотеку, — чересчур просто. Во всех других случаях точно такие же пишущие люди столь вопиющей безграмотности не допускают и свои категорические утверждения проверяют.

Рискну предположить, что в отношении истории семьи наблюдается коллективное вытеснение. Психологи знают, что человеческая память чрезвычайно избирательна: впечатления, травмирующие или вызывающие психическое напряжение, в сознание и память часто вообще не пропускаются, а если пропускаются, то задерживаются там недолго: они вытесняются. Похоже, нечто подобное, но уже в масштабах общества, в коллективном сознании, происходит с информацией, предоставляемой историей семьи.

До сих пор весьма болезненной для общества остается тема супружеских измен и связанной с ними ревности, а для родителей еще и сексуальные забавы их детей- школьников. А история семьи сообщает, что во времена не столь уж и давние супружеские измены на каждом шагу, равно как беспорядочный секс в детском возрасте были нормой поведения!

В мире истерия по поводу педофилии: в США только за хранение — не изготовление, не распространение — фотографий полуголых несовершеннолетних девушек можно получить срок, как за убийство. В некоторых странах пытаются протолкнуть — а кое-где и протолкнули — законы, запрещающие под страхом тюрьмы секс 18-летнего парня с 17-летней девушкой. А из антропологических отчетов, на которых базируется история семьи, узнаем, что еще в XX веке у многих народов родители смотрели на сексуальные игры 6-летних девочек с мальчиками не только с пониманием, но даже с одобрением! При этом половое сношение взрослого с девочкой хотя и не одобрялось, но считалось не преступлением, а всего лишь глупостью: такой же глупостью, как если бы взрослые затеяли детские игры или мужчина взялся за женскую работу.

Подобные знания вызывают в психике весьма неприятное напряжение, потому естественная реакция на них: забыть эту чертову историю семьи, вытеснить из памяти — и голову в песок.

Помню, на втором курсе я с большим интересом прочитал «Происхождение семьи...» Энгельса. Через несколько лет, всерьез занявшись теорией любви, я вновь обратился к этой книге — и обнаружил, что не помню ни единого слова! Хотя другие исторические сведения в голове задержались: даже дурацкая информация про судьбоносные съезды и пленумы КПСС.

Очевидно, знания о семье, почерпнутые из книги Энгельса, настолько не вязались с привычными представлениями, что им не за что было зацепиться в мозгу. И мозг от них избавился. Точно такую же историю описывает и М.Литвак. Он тоже, будучи студентом, конспектировал книгу Энгельса, однако к тому времени, когда занялся проблемами семьи, прочно забыл не только про описанные там формы брака, но даже и название книги. Профессионал в области семейных отношений не помнит об известнейшей книге, название которой начинается со слов «Происхождение семьи»! Ничем другим кроме вытеснения объяснить это невозможно.

С книгой Энгельса происходили и еще более удивительные вещи. В учебном пособии для высшей школы, озаглавленном «Марксистская этика», в главе о ревности утверждалось: «Животным присуща физиологическая «ревность», которая имеет чисто инстинктивный характер. Такая ревность была характерна и для первобытного общества...».45 Не просто отмечалась, а даже была характерна!

Группа профессоров-марксистов, трудясь над учебником, дружно умудрилась каким-то образом не заметить у Энгельса, что «... взаимная терпимость взрослых самцов, отсутствие ревности были первым условием для образования таких более крупных и долговечных групп, в среде которых только и могло совершиться превращение животного в человека». «... Групповой брак ... - форма брака, которая оставляет очень мало места для ревности». «А то, что ревность появилась значительно позже, можно считать твердо установленным».46

Сочинения К. Маркса и Ф. Энгельса в бывшем СССР считались чем-то вроде Священного писания. В любую ошибку при их цитировании тыкали носом и грозно предупреждали. А тут не просто мелкая неточность. Почтенный авторский коллектив прямо противоречат книге, которая входила в обязательный список литературы для студентов всех специальностей, которую конспектировали и обсуждали на семинарах, по которой писали рефераты. И экспертные советы, утверждавшие учебник, тоже никаких противоречий не замечают! Если это не коллективное вытеснение, тогда что же?

***

Далее до конца главы следует, в основном, краткий пересказ той единственной серьезной книги, о которой шла речь: «Происхождение брака и семьи» Семенова Юрия Ивановича. Все цитаты, кроме специально оговоренных, заимствованы из нее.

К середине ХIХ века накопилось немало этнографического материала, из которого следовало, что у многих народов семья, отношения между полами и между родственниками выглядели совсем не так, как в цивилизованном мире. В 1861 и 1865 годах появились первые книги: немца Бахофена и шотландца Мак- Леннана. Их авторы попытались привести накопленный материал в систему и осмыслить его. Оба высказали кое-какие ценные соображения, но истории семьи ни у того, ни у другого не получилось. Скорее, оба только дополнительно запутали дело.

Историю семьи создали американский ученый-этнограф Льюис Морган и Ф. Энгельс. В 1871 и 1877 годах вышли в свет, не произведя большого шума, книги Моргана «Системы родства и свойства человеческой семьи» и «Древнее общество», по материалам которых Энгельс написал «Происхождение семьи, частной собственности и государства». Энгельс принял схему развития семьи, предложенную Морганом, существенно дополнив его при этом. Раздел, посвященный моногамной семье, у Энгельса — результат совершенно самостоятельного исследования.

В последующие десять лет в связи с появлением новых этнографических данных Энгельс пересмотрел и несколько видоизменил схему Моргана. Ю.И.Семенов, отталкиваясь от взглядов Энгельса, также пересматривает, дополняет и развивает их.

Групповой брак

Человек выделился из животного мира примерно 2,5 миллиона лет назад. Именно тогда он перешел от эпизодического к систематическому изготовлению орудий труда. Миллион лет назад предлюди, как их называет Семенов, превратились уже в пралюдей, и возникло праобщество. 40 тысяч лет назад человек принял современный облик и с тех пор физически больше не изменился.

По-видимому, первобытное стадо предлюдей во многом напоминало стадо обезьян. Поэтому есть «основание полагать, что в стаде предлюдей должны были иметь место частые конфликты между его членами. И драки среди предлюдей должны были быть не только более частыми, но и носить более кровопролитный характер»47. «В работах ученых, занимавшихся детальным изучением южноафриканских австралопитеков, приведены многочисленные данные, доказывающие, что в стадах этих существ имели место частые кровавые конфликты, нередко завершавшиеся трагически».48

Причину драк Ю.И.Семенов видит в том, что «в стаде предлюдей должно было усложниться удовлетворение не только пищевого, но и полового инстинкта. Известный французский антрополог А.Валлуа на основе анализа большого фактического материала пришел к выводу, что в эпоху раннего и позднего палеолита и мезолита продолжительность жизни женщин была меньше продолжительности жизни мужчин и что поэтому в течение данного длительного периода число взрослых мужчин в человеческих коллективах значительно превышало число взрослых женщин. Причиной более ранней смертности женщин Валлуа считает осложнения во время родов».49 Прямохождение высвободило человеку руки, сделало его человеком, но оно же вызвало глубокие перестройки в организме женщины и сильно осложнило роды. Во всем животном мире только у человека роды проходят так тяжело.

Здесь надо сразу же предупредить, что драки из-за женщин в предчеловеческом стаде не имеют ни малейшего отношения к хорошо известной нам ревности, которая появилась значительно позже, лишь совсем недавно по историческим масштабам, и речь о которой еще впереди.

Как в предчеловеческом стаде, так и в праобществе ни семьи, ни брака не существовало. Отношения между полами определялись только сиюминутными желаниями сторон. Ничто в них не предписывалось и не запрещалось, ничто не считалось ни хорошо, ни плохо, ни нравственно, ни безнравственно. Это первобытное состояние в литературе принято называть «промискуитет». Семенов предложил более удачное название: «аномия», что в переводе с греческого означает «отсутствие законов».

Понятно, что кровавые стычки сильно мешали сплочению стада. Пока предлюди или в основном сбором плодов, ловлей насекомых и охотой на мелких животных, их еще можно было терпеть. Ситуация изменилась, когда охота «стала постепенно превращаться в основной источник пищи для формирующихся людей. С возрастанием значения охоты стал меняться и ее характер. Если охотничья деятельность предлюдей во многом носила стихийный характер, то охота пралюдей начинает принимать все более организованны формы»50.
«Расстраивая и даже срывая деятельность по подготовке к охоте ... конфликты уменьшали шансы на ее успех и тем самым ставили всех членов коллектива перед угрозой голода.
На определенном этапе развития первобытного стада настоятельной необходимостью стало полное устранение конфликтов между его членами в период подготовки к охоте. Так как главным источником столкновений были аномные отношения между полами, то тем самым жизненно необходимым стало их запрещение в этот период».
51 Охотничьи половые табу, то есть полный запрет на половые отношения во время охоты и в период подготовки отмечены как древний пережиток у многих народов в самых различных частях света.

«Развитие производственной деятельности требовало освобождения от половых отношений все более длительных периодов времени, т.е. все большего вытеснения половых отношений из жизни первобытного коллектива. По мере того, как периоды, свободные от действия половых табу, становились все более редкими и все менее продолжительными, интенсивность половой жизни коллектива непрерывно возрастала, что делало весьма затруднительным одновременное осуществление хозяйственной деятельности. Это привело к тому, что остававшиеся аномными периоды превратились в своеобразные праздники, характерной чертой которых было бурное, ничем не ограниченное общение полов — настоящие оргии. ... Более или менее отдаленные пережитки этих оргиастических праздников зафиксированы почти у всех народов мира».52 В частности, праздник, показанный в известном фильме А. Тарковского «Андрей Рублев», — тот самый пережиток.

«Исчезновение пар, устранив возможность конфликтов на почве удовлетворения полового инстинкта, неизбежно должно было иметь своим следствием резкое возрастание единства и сплоченности первобытного стада».53 Такими вот неожиданными на первый взгляд бывают пути прогресса — еще одно напоминание как неразумно мерить всю историю одним и тем же аршином.

Запрет половых связей внутри рода Семенов предложил называть агамным запретом, или просто агамией (от греч. а — не, гамос — брак). Позднее, в учебнике «Социальная философия», он ввел другой, более точный термин, объяснив, в чем дело: «В глазах значительного числа исследователей агамия выступает как запрет браков внутри рода. В действительности он представляет собой запрет всех вообще половых отношений между членами рода, в одинаковой степени как брачных, так и небрачных. Поэтому точнее было бы говорить не об агамии, а об акойтии (от греч. а - не, коитус - половой акт)».54 Заменять в цитатах термины негоже, даже если цитируемый автор не против, так что оставляю цитаты «как есть». Но далее по тексту под агамией следует разуметь именно акойтию.

Итак, причина возникновения акойтии — жизненная необходимость. Когда прежние формы отношений между полами перестали удовлетворять требованиям первобытного производства, стали тормозить его, они изменились. Насколько это было важным, видно из того, что акойтный запрет «был единственной нормой поведения в родовом обществе, нарушение которой в родовом обществе каралось смертью. Убийство сородича чаще всего прощалось коллективом, нарушение агамного запрета — никогда».55 Иногда смерть была мучительной, с пытками. У некоторых народов преступивший акойтию был обязан совершить самоубийство — и совершал его.

Но, избавившись путем введения акойтии от одной опасности, человечество через некоторое время оказалось перед лицом другой. «Сокращение периодов, в течение которых возможно было половое общение, рано или поздно должно было привести к падению рождаемости. В этом же направлении действовал и инбридинг. Следствием было возникновение тенденции к превращению воспроизводства людей в суженное. В результате формирующееся человеческое общество оказалось перед угрозой исчезновения. Предотвратить эту опасность могло лишь расширение возможности полового общения между формирующимися людьми».56

Внутри рода сделать это было невозможно. За многие тысячелетия своего существования акойтный запрет прочно укоренился в сознании людей. Он ничем не мотивировался, как и все табу, он держался на страхе перед какими-то ужасными последствиями, которые обязательно должны наступить, если он будет нарушен.

Выход нашелся «в том, что каждый человеческий коллектив имел свою собственную мораль, нормы которой распространялись исключительно на его членов. На человека, стоявшего вне коллектива, не распространялось действие ни негативных, ни позитивных норм, существовавших в нем».57 В том числе и полового табу. Поэтому половые связи с членами других коллективов, в какое бы время они ни происходили, не рассматривались как нарушение акойтии.

«Хотя каждое первобытное стадо было замкнутым коллективом, изоляция их друг от друга не могла быть абсолютной. Их члены не могли время от времени не встречаться. На стадии, когда подавление полового инстинкта достигало такой степени, что дальнейшее его сдерживание становилось все более трудным, встречи мужчин и женщин, принадлежащих к разным коллективам, все чаще стали принимать форму оргиастических нападений сильной стороны на слабую. Кроме оргиастических нападений женщин на мужчин, ... несомненно, имели место и нападения мужчин на женщин».58

Принято считать аксиомой, что женщина в сексе по природе своей менее активна и вообще не столь охоча, как мужчина. В большинстве случаев оно действительно так, да только это не от природы, а от воспитания. У народов, не вышедших за пределы родового строя, женщины ведут себя совершенно иначе, чем в цивилизованном мире: бывает, что и мужчин насилуют.

«Постепенно половое общение между представителями разных стад все в большей степени стало осуществляться с обоюдного, вначале молчаливого, а затем все более открытого согласия коллективов, стало все в большей степени санкционироваться ими. На смену оргиастическим нападениям пришли иные формы организации. Половые отношения между членами разных групп приобрели более или менее упорядоченный характер»59.

«И это в конце концов привело к тому, что каждое из ранее изолированных ... первобытных стад оказалось в большей или меньшей степени прочно связанным с одним из остальных человеческих коллективов. Повсеместно возникли системы, состоящие из двух взаимобрачующихся первобытных стад, — дуально-стадные организации. Каждая из таких систем представляла собой формирующуюся дуально-родовую организацию, а каждое из входящих в ее состав ... стад являлось ничем иным, как становящимся родом»60.

Таким образом возникла первая форма брака — групповой брак. При групповом браке производство продукта, его распределение, воспитание детей, поддержание нетрудоспособных сосредотачиваются внутри рода, но сексуальные удовольствия — только вне его.

«Дуально-родовая организация была брачной организацией, брачным союзом двух родов. Роды, составлявшие дуальную организацию, связывали социальные отношения не по производству, а по детопроизводству. Социальные отношения по детопроизводству были столь же объективны, столь же материальны, как и производственные. Их объективность была с неизбежностью обусловлена объективностью агамии производственного коллектива». 61

В отличие от привычного нам индивидуального брака при групповом браке брачные отношения связывают не отдельных лиц, а целые группы: группу мужчин, принадлежащих к одному роду, с группой женщин, принадлежащих к другому роду.

«... между принадлежащими к разным родам дуальной организации мужчинами и женщинами, взятыми не вместе, а по отдельности, брачных отношений не существовало. Их отношения не были брачными, не были браком. На первый взгляд такой вывод кажется парадоксальным. Попытаемся в этом разобраться.

Никто, вероятно, не будет спорить с тем, что половые и брачные отношения далеко не одно и то же. Половые отношения могут существовать и существуют без брачных. Брачные отношения, включая в себя половые, никогда к ним не сводятся. Брак есть определенная социальная организация отношений между полами. Он предполагает наличие определенных, признанных обществом прав и обязанностей между связанными им сторонами. Там, где социальная санкция отношений между полами отсутствует, они не являются браком и в то случае, если имеют долговременный характер. Так, не являлось браком парование, наблюдавшееся на ранней стадии первобытного стада. Оно не влекло за собой ни прав, ни обязанностей.

Но зато определенные права и обязанности по отношению друг к другу существовали у родов, составлявших дуальную организацию. Каждый из них, строжайше воспрещая половое общение между своими членами, предписывал членам своей мужской группы вступать в половые отношения с членами женской группы другого коллектива и соответственно членам своей женской группы — с членами мужской его группы. Этим социальное регулирования половых отношений на первых порах и ограничивалось».62

При этом «ни один конкретный мужчина не был обязан вступать в связь с любой женщиной другого рода, равно как ни одна конкретная женщина не была обязана отдаваться любому мужчине иного рода. Вступление в половые отношения лиц, принадлежащих к разным родам, не давало им никаких прав друг на друга и не накладывало на них никаких обязанностей по отношению друг к другу. Вмешательство коллектива в эти отношения сводилось лишь к пресечению попыток насилия, лишь к обеспечению возможности каждого индивида располагать собой»63.

Горе-знатоки, о которых упоминалось в начале главы, постоянно путают групповой брак с «групповухой», известной им по порнофильмам. На самом же деле «групповой брак при ближайшем рассмотрении выглядит отнюдь не так ужасно, как его рисует себе привычная к публичным домам фантазия филистеров. Поверхностному наблюдателю он представляется в виде непрочного единобрачия».64 — насмешливо предупреждал еще Ф.Энгельс. Действительно, ничего ужасного, особенно в наше время, когда непрочное единобрачие фактически стало нормой.

Ревнителям морали постоянно мерещится: позволь хотя бы малейшие послабления, и человечество немедленно скатится к жуткому свальному греху. Отнюдь не обязательно. При групповом браке вообще никаких запретов и никаких моральных проповедников не было, тем не менее, поведение мужчин и женщин в реальности не очень-то отличалось от того, что мы каждый день видим вокруг себя.

Позднее картина группового брака несколько усложнилась: род, разрастаясь, распадался; его «обломки», также разрастаясь, опять же распадались, образуя группу союзных родов — фратрию. Посторонний наблюдатель вполне может здесь запутаться. Однако, если принять во внимание, что «другая» фратрия — это «потомок» прежнего союзного рода, все становится на свои места.

Первоначально Морган, Энгельс, а вслед за ними и все другие ученые считали, что групповой брак возник вследствие стремления людей устранить вред инбридинга, то есть близкородственного скрещивания. Однако в наше время «опровергнуты все гипотезы, связывающие возникновение экзогамии со стремлением предотвратить вред, проистекающий из связей между близкими родственниками»65.

По сообщению В.А. Алексеевой, «в советской этнографии только в 1947 г., после специальной дискуссии было признано, что возникновении экзогамии нельзя объяснить ни сознательным, ни бессознательным (за счет действия естественного отбора) стремлением избежать кровосмесительства».66

В книге «Как возникло человечество» Ю.И.Семенов приводит целый ряд доказательств. Наиболее важное из них: «В ходе развития этнографической науки выяснилось, что экзогамия, исключая возможность половых отношений между членами одного рода, в том числе и такими, между которыми невозможно проследить никаких родственных связей, в то же время в своей исходной, дуальной форме не только не исключает, а, наоборот, предполагает связи между ближайшими родственниками — детьми брата и детьми сестры»67

Протоэгалитарный (парный) брак

«Разделение труда между полами является одной из самых характерных особенностей доклассового общества. Наличие его отмечено у всех без исключения народов, находящихся на данной стадии. У каждого из них были виды хозяйственной деятельности, которыми занимались либо только мужчины, либо только женщины.

Если оставить в стороне земледельческие народы, то чисто мужскими видами чаще всего были охота, рыболовство, изготовление оружия, сетей, обработка камня, дерева, рога, кости, постройка хижин, лодок. К чисто женским занятиям у неземледельческих народов чаще всего относились собирательство, подготовка мяса и рыбы к хранению, изготовление циновок, корзин, веревок, материалов для одежды, шитье и починка одежды, сбор топлива, приготовление пищи».68

Разделение труда между полами и акойтия послужили причиной некоторого обособления мужской и женско- детской групп рода. Обе группы «жили рядом, занимая две обособленные половины одного большого жилища или образуя две более или менее обособленные части одного поселения».69 При этом сексуально-союзный род первоначально располагался в отдалении, так что отношения между членами мужских и женских групп, принадлежащих к разным родам, выглядели как своеобразные любовные экспедиции. «В дальнейшем параллельно с некоторым отделением мужской и женской групп, принадлежащих к одному хозяйственному коллективу, шло пространственное сближение мужской и женской групп, входивших в состав разных хозяйственных коллективов, но связанных узами по детопроизводству».70В некоторых случаях обособление мужской и женской групп заходило так далеко, что образовывались как бы две деревни: мужская и женская.

Это, а также любовные экспедиции, нашли свое отражение в фольклоре, в легендах об амазонках. Распространенные по всему миру, они сводятся к трем основным вариантам. В третьем, наиболее позднем, варианте рассказывается о существовании местности, обычно острова, населенного одними только женщинами, которых время от времени навещают мужчины.

«На раннем этапе эволюции дуально-родовой организации, когда контакты между составлявшими ее коллективами осуществлялись лишь в форме кратковременных встреч групп мужчин и женщин, возникновение более или менее постоянных пар было исключено. Дальнейшее упрочение связей между половинами дуальной организации, сопровождавшееся их пространственным сближением, сделало парование возможным»71.

Здесь мы подходим к важному пункту. Индивидуальный брак и семья возникли не вследствие появления взаимных симпатий, не из-за того, что тонкие натуры не мыслили жизнь друг без друга. «Парование — необходимое условие возникновения индивидуального брака, но, чтобы последний появился, должны были произойти определенные сдвиги в системе социально-экономических отношений первобытного общества».72 Именно — в системе распределения продукта. Если бы не это, первобытное общество дальше парования, возможно, так и не продвинулось бы.

Первоначально в обществе пралюдей, а затем и в роде вся пища, независимо от того, как и кем она была добыта, распределялась поровну. При этом она не переходила в чью-то собственность, а просто съедалась на месте. Иначе было нельзя — пищи добывалось только-только, чтобы прокормиться. Такую систему распределения Семенов предлагает называть разбором. Мужская и женская группы рода обладали определенной самостоятельностью в хозяйственной деятельности, но все добытое ими без остатка шло в «общий котел». При этом, очевидно, женская группа получала больше, чем отдавала, поскольку при женщинах были дети.

Пришло, однако, время, когда разбор сменился дележом. Тем самым, появилось право распоряжения частью полученного продукта. Это еще не собственность, но уже шаг к ней. «Объективная необходимость в появлении новых стимулов производства неизбежно породила тенденцию учета при распределении общественного продукта вклада человека в его создание. Иными словами, наряду с продолжавшим господствовать законом уравнительного распределения начал пробивать себе дорогу закон распределения по труду».73

«Но, как мы уже знаем, каждый взрослый член коллектива был не только связан по крайней мере с одним взрослым членом другого, принадлежащим к противоположному полу, но и заинтересован в поддержании этой связи. Пока не было избыточного продукта, коллектив не мог позволить ни одному своему члену использовать пищу иначе как для собственного потребления. Когда же такой продукт возник, необходимость в ограничении отпала. В результате между людьми, образующими более или менее постоянную пару, начался обмен пищей, а затем и другими продуктами труда.

По своей природе этот обмен не имел ничего общего с товарообменом. Он принадлежал к той универсально распространенной в доклассовом обществе форме обмена, которая внаучной литературе получила название обмена дарами или дарообмена. Как свидетельствуют данные этнографии, суть дарообмена заключается в создании новых или поддержании уже существующих социальных связей между индивидами или гуппами. Когда мужчина и женщина, составлявшие пару, начали обмениваться дарами, их отношения перестали быть чисто личными. Они стали одновременно и экономическими, социальными.74

Дарообмен, таким образом, стал той социальной оболочкой, в которую были заключены теперь половые отношения между индивидами. Вполне понятно, что не все половые связи получили такое оформление. Эпизодические связи продолжали носить тот же характер, что и раньше. Но все это не могло изменить того факта, что в обществе с появлением дарообмена возникла социальная организация половых отношений между индивидами, т.е. индивидуальный брак»75.

«С возникновением индивидуального брака все половые отношения между индивидами разделились на брачные и небрачные. Однако, грань между теми и другими оставалась первое время весьма неопределенной. Отсутствие сколько-нибудь четкой границы между брачными и небрачными отношениями было связано с одной из характерных особенностей первой формы индивидуального брака, состоявшей в том, что он не был основой семьи, существовал без нее. Этим он отличался от подлинного парного брака, который без семьи немыслим»76.

Возникновение дарообмена имело своим следствием существенное преобразование отношений распределения. «... В отличие от разборных отношений, в систему которых были включены все члены коллектива, дележные охватывали лишь взрослых его членов. С переходом от разборных отношений к дележным в обществе с необходимостью возникли два уровня распределения. Первым уровнем был раздел материальных благ, прежде всего, пищи, между взрослыми членами коллектива, которые были одновременно и производителями общественного продукта. Вторым уровнем была передача взрослыми членами коллектива части своей доли детям. Эту новую форму распределительных отношений можно было бы назвать отношениями кормления, содержания или иждивения».77

Если переход от разбора к дележу продукта породил индивидуальный брак, то распределение по труду создало парную семью. «В доклассовом обществе каждая взрослая женщина, как правило, имела детей. И не только каждая женщина-мать, но и все общество в целом были объективно заинтересованы в существовании такого рода постоянной экономической связи между ней и самое малое одним взрослым мужчиной, посредством которой она могла бы получать больше, чем сама давала».78

Но помогать женщине кормить детей мог либо мужчина своего рода, либо мужчина из союзного рода, с которым женщина была связана отношениями дарообмена и половыми отношениями. Второй путь означал появление семьи. Однако семья подрывала родовые отношения. «Отношения мужа к жене и детям были отношениями между членами разных родов, разных первоначально хозяйственных коллективов. Поэтому укрепление экономических связей внутри семьи с неизбежностью означало ослабление экономических связей между членами рода. Парная семья с самого начала была такой социальной единицей, которая находилась вне рода и противостояла ему. Окончательное оформление семьи с необходимостью должно было привести к замене рода как хозяйственного коллектива производственным объединением совершенно иного типа — объединением, состоящим из семей».79

Парная семья выдержала длительную борьбу с материнским родом. У некоторых народов она в конце концов победила, у других народов между ними установилось мирное сосуществование в различных формах: в зависимости от образа жизни, от внешних условий, от «способа добывания себе пропитания». Труднее всего и медленнее всего становление парной семьи шло у тех народов, которые жили оседло и сохраняли счет принадлежности к роду по матери. Так было, например, у индейцев Северной Америки.

У оседлых народов, в отличие от бродячих, мужская и женская группы рода, хотя они и были несколько обособлены, жили, тем не менее, рядом, в одном селении. В этих условиях особой необходимости в развитии семейных связей не существовало: женщины могли получать и получали помощь от мужчин своего рода, в первую очередь от братьев. Именно брат, а по отношению к детям дядя по матери, нес основную тяжесть обязанностей по воспитанию детей сестры. От дяди к племяннику, следовательно внутри рода передавалось по наследству имущество.

Связь с мужем была несравненно слабее. Еще в XVIII веке у ирокезов муж и жена после заключения брака продолжали жить раздельно, приходя друг к другу только на ночь. Чрезвычайно легкими были и заключение брака, и развод. И все же, как ни слабы были семейные связи, они существовали: «Муж обязан был делиться с женой охотничьей добычей, а в первый год брака даже отдавать супруге всю ее полностью. Делом чести мужа было, чтобы жена и дети хорошо питались и одевались. Иными словами, важнейшая обязанность мужа состояла в содержании детей жены».80

В целом, однако, у ирокезов в XVII-XVIII вв. наблюдалось постепенное укрепление семейных связей. Результатом явилось переселение мужа в род своей жены. В своей родовой общине он был полноправным членом, но в той общине, куда он приходил, он был непосредственно связан только с женой и только через нее — с другими членами общины. Как и остальные мужчины, он был там чужаком. Женщины — наоборот. Все они были не только членами общины, но и близкими родственницами, сестрами. Отсюда — их преобладание в общественной жизни, которое принято называть матриархатом, хотя это название очень неточное. Патриархат, когда женщина полностью лишена каких-либо прав и находится во власти мужчины, был, и в некоторых странах сохранился по сей день. А вот состояния, при котором мужчины были лишены прав и находились во власти женщин — такого не было. Было равенство.

В «Происхождении семьи…» Ф. Энгельса читаем: «Женщина у всех дикарей и у всех племен, стоящих на низшей, средней и отчасти также высшей ступени варварства, не только пользуется свободой, но и занимает весьма почетное положение. Каково это положение еще при парном браке, может засвидетельствовать Ашер Райт, бывший много лет миссионером среди ирокезов племени сенека. Он говорит: « ... Обычно господствовала в доме женская половина: запасы были общими; но горе тому злополучному мужу или любовнику, который был слишком ленив или неловок и не вносил своей доли в общий запас. Сколько бы ни было у него в доме детей или принадлежащего ему имущества, все равно он каждую минуту мог ждать приказания связать свой узел и убираться прочь. И он не смел даже пытаться оказать сопротивление; дом превращался для него в ад, ему не оставалось ничего другого, как вернуться в свой клан или же — как это чаще всего и бывало — вступить в новый брак в другом клане. Женщины были большой силой в кланах, да и везде вообще. Случалось, они не останавливались перед смещением вождя и разжалованием его в простого воина»».81

Пример установившегося мирного сосуществования между семьей и родом дает общество меланезийцев острова Добу. «Группа из брата, сестры и ее детей была у добуанцев особой социальной единицей, имевшей специальное название — "сусу". Для обозначения парной семьи никакого термина у жителей этого острова не существовало. Между двумя названными социальными группами имело место соперничество. Каждый взрослый мужчина был одновременно и членом семьи, и членом сусу и служил как той, так и другой группе. Естественно, что выигрыш одной группы был проигрышем для другой. То, что получала от мужчины одна группа, теряла другая.

Земля в самой деревне, пальмы, сети для рыбной ловли, каменные тесла, ценные украшения, движимое имущество — все это передавалось по наследству внутри сусу: от матери к детям, от брата матери к племянникам. Что же касается огородной земли вне деревни, то часть ее переходила сыновьям мужчины. Но дети умершего, во-первых, былиобязаны передать его племянникам урожай, выращенный на поле отца в год его смерти, во-вторых, были лишены права употреблять в пищу фрукты и вообще все растения, выращенные на поле, полученном от отца. Это свидетельствует о том, что раньше вся огородная земля переходила к племянникам, что переход части ее к сыновьям — недавнее явление. Но в целом, несмотря на наметившиеся сдвиги, сусу у добуанцев все еще явно доминировала над семьей»82.

Итак, «первоначально парный брак возник из потребности сделать отношения между половыми партнерами более стабильными. Первыми социальными рамками, в которые были облачены половые связи между индивидами, стали отношения дарообмена. В дальнейшем муж постепенно становится кормильцем детей жены, т.е. отцом, и возникает экономическая ячейка, состоящая из него, жены и детей последнего, т.е. индивидуальная семья. В результате меняется характер первоначального индивидуального брака. Он становится союзом между мужчиной и женщиной, имеющим целью обеспечить содержание и воспитание детей последней. Каждый из супругов использует для этого полученную им от общества долю продукта.

Объективная необходимость такого союза возрастала по мере того, как в обществе увеличивалась роль трудового распределения и уменьшалась роль уравнительного»83.

«... Хотя парный брак был союзом мужчины и женщины, обеспечивающем половые отношения между ними и тем самым рождение детей, но объективно необходимым делали его не потребность в удовлетворении полового инстинкта и не потребность общества в обеспечении биологического воспроизводства своих членов. И та и другая потребности могут быть удовлетворены и без индивидуального брака. Брак между индивидами был необходим как экономический союз между мужчиной и женщиной»84.

«Дальнейшее возрастание роли трудового распределения, утверждение обособленной собственности, накопление богатств и т.п. вело к укреплению брачных отношений...»85 .

Укреплению семьи способствовал еще один фактор. Помогать женщине кормить детей мог не только муж, но и братья, члены ее рода. Однако у одной женщины могло быть пять братьев и ни одной сестры, а у другой — только сестры и ни одного брата. У семьи же состав гораздо более определенный.

«Все сказанное выше о парном браке может навести на мысль, что он всегда был союзом одного лишь мужчины и одной лишь женщиной. Таким он являлся чаще всего, но далеко не всегда. Как свидетельствуют данные этнографии, один мужчина мог быть связан точно такими же союзами не с одной женщиной, а с несколькими одновременно, то есть иметь нескольких жен, а одна женщина могла состоять в таких отношениях с несколькими мужчинами одновременно, т.е. иметь нескольких мужей. Иными словами, и мужчины и женщины могли одновременно состоять не в одном, а в нескольких парных браках каждый. Парный брак, таким образом, совершенно необязательно представлял собой единобрачие. Он не исключал не многоженства, ни многомужества»86.

По этой причине его название следует признать неудачным, и Семенов предлагает другое: «протоэгалитарный брак», в котором подчеркивается и первобытность этой формы брака, и равенство участвующих в нем сторон.

«Подчинение половых отношений социально-экономическим не было в доклассовом обществе сколько-нибудь полным. Половые отношения могли осуществляться в нем совершенно свободно и до брака, и вне брака. Вступление в брак накладывало на индивидов определенные обязанности, давало им друг на друга определенные права в сфере половой жизни, но не накладывало на них обязанности воздерживаться от половых связей с посторонними людьми»87.

От прежней стадии «чистого» группового брака у многих народов сохранились мужские и женские дома, где отдельно от родителей проживали юноши и девушки до вступления в брак — отзвук времен, когда мужская и женская группы рода жили обособленно друг от друга; у некоторых народов наряду с обычными формами добрачных отношений среди молодежи наблюдались также любовные экспедиции в соседние деревни — в древности одна из основных форм общения между мужской и женской группами союзных родов.

«… Групповой брак, который предшествовал парному, не исчез сразу же после появления последнего. Он долгое время продолжал существовать, конечно, в измененном виде, наряду с парным браком»,88 по-прежнему ограничивая круг возможных половых партнеров и тем самым регулируя внебрачные отношения и добрачные отношения молодых людей, которые выглядели точно так же, как выглядели отношения полов до появления парной семьи.

Это та самая ситуация, когда в обществе одновременно существуют две формы брака и одна форма семьи, чего никогда не понять «арифметическим» мудрецам.

Патриархический (моногамный) брак

Индивидуальная половая любовь появилась лишь после того, как установилась следующая форма брака, которую принято называть моногамией. «Основой формирования моногамии было становление, а затем созревание классовых отношений. В своей классической форме моногамный брак и моногамная семья утверждаются лишь в зрелом классовом обществе. Переход от доклассового общества к классовому означал прежде всего коренное изменение социально-экономической структуры, системы производственных отношений»89.

«Сущность перехода от доклассового общества к классовому состояла в возникновении частной собственности»90. «Возникновение частной собственности означало обособление отношений по распределению произведенного продукта. Теперь уже не членство в коллективе и не труд, а частная собственность на средства производства стала фактором, определяющим распределение созданного обществом продукта. На смену уравнительному и трудовому законам распределения пришел закон распределения по собственности»91 . «Участие в создании продукта само по себе не давало работнику никаких прав на его долю. Раб получал долю продукта только в силу того, что его смерть была невыгодна рабовладельцу»92.

«Любое общество, чтобы существовать, должно распределять часть произведенного продукта среди детей»93. «С переходом к классовому обществу и полным исчезновением уравнительного распределения обязанность содержать детей целиком легла на семью»94. «В парной семье в роли кормильцев выступали и муж, и жена. Как члены определенных коллективов и как работники оба они были включены в систему первичных отношений распределения. С переходом к классовому обществу коллективы исчезли, а труд сам по себе перестал давать право на получение доли общественного продукта. В докапиталистических антагонистических обществах такое право теперь давала лишь собственность на средства производства.

В любом таком зрелом обществе в роли собственника средств производства выступают, как правило, мужчины. Поэтому лишь они включены в систему первичных отношений распределения и соответственно только они могут выступать в роли иждивителей. Женщины в классовом обществе из системы первичных отношений распределения исключены, поэтому они не только не могут выступать в роли кормильцев, но, наоборот, сами должны иметь кормильцев. Свою долю общественного продукта они получают только из доли мужчины: до замужества — отца, после вступления в брак — мужа»95. «Женщина в классовом обществе выступает в роли иждивенки совершенно независимо от того, принимает она участие в труде или не принимает»96.

«Если в доклассовом обществе экономические связи между мужем и женой были отношениями обмена между двумя равными партнерами, то в классовом обществе они выступают как отношения между собственником средств производства и человеком, лишенным средств производства, и тем самым между иждивителем и иждивенцем»97.

«В классовом обществе существуют два качественно отличных вида хозяйства, две качественно отличные экономики. Кроме общественного производства, хозяйства в нем существует еще и домашнее, семейное хозяйство. Если первое охватывает общество в целом, то второе существует только в виде непосредственно не связанных друг с другом хозяйств отдельных семей»98.

«В этой связи следует отметить, что в доклассовом обществе женщина занималась в числе других и теми делами, которые в классовом обществе относятся к сфере домашнего хозяйства. Но так как они были включены в систему социально-экономических отношений, то и эта их деятельность не в меньшей степени, чем всякая другая, была производительным трудом, носила не частный, а общественный характер. «С возникновением патриархальной семьи и еще более — моногамной индивидуальной семьи — положение, — писал Ф. Энгельс, — изменилось. Ведение домашнего хозяйства утратило свой общественный характер. Оно перестало касаться общества. Оно стало частным занятием; жена сделалась главной служанкой, была отстранена от участия в общественном производстве»»99.

Становление классового общества и, соответственно, моногамной семьи у разных народов шло разными путями, но во всех случаях сначала экономическое преобладание, а затем и господство мужа в семье коренятся в разделении труда между полами и резком повышении производительности мужского труда, а вовсе не в физической силе мужчин, как иной раз кажется. В период парного брака мужчина тоже был сильнее, да только это не давало ему никакой власти над женщиной.

Ф.Энгельс обращает внимание на проблему наследования, связанную с накоплением богатств в руках отдельных лиц: «... В соответствии с первоначальным порядком наследования в роде, умершему члену рода наследовали его сородичи. Имущество должно было оставаться внутри рода. Ввиду того, что составлявшие его предметы были незначительны, оно на практике, вероятно, искони переходило к ближайшим сородичам, следовательно, к кровным родственникам со стороны матери»100. Однако «... по мере того, как богатства росли, они ... порождали ... стремление ... изменить традиционный порядок наследования в пользу детей»101.

«Воспроизводство частной собственности на средства производства немыслимо без воспроизводства частных собственников. И семья в классовом обществе представляет собой ячейку не просто по воспроизводству людей, но по воспроизводству частных собственников. Такое воспроизводство осуществляется через наследование, т.е. передачу собственности на средства производства от одного поколения к другому, от отца к сыновьям. Существование частной собственности немыслимо без наследования»102. «Все это с неизбежностью порождало у мужчин стремление обеспечить достоверность своего биологического отцовства. То была объективная необходимость, имевшая корни в существующей системе социально-экономических и семейно-экономических отношений»103.

Первоначально, в доклассовом обществе, «мужчина был связан с детьми не непосредственно, а только через жену. Он был обязан участвовать в содержании детей только потому, что был мужем их матери. Понятие «отец» совпадало с понятием «муж матери».

Когда мужчина стал единственным иждивителем, положение изменилось. Его иждивенческие отношения к детям приобрели прямой, непосредственный характер. Что же касается отношений наследования, то они иного характера, кроме прямого, в обществе классовом иметь и не могли. Эти прямые связи отца с детьми требовали наглядного и понятного обоснования. И оно было найдено — в биологическом отцовстве. Общественные по своей природе отношения иждивения и наследования были осознаны как производные от биологической связи между отцом и детьми. Биологическое отцовство ... выступило в качестве основания социального отцовства.

Результатом был взгляд на социальное и биологическое отцовство как на явления, полностью тождественные»104.

Уверенность в достоверности своего биологического отцовства «могла быть удовлетворена лишь при условии исключения возможности вступления женщин в половые отношения с каким-либо другим мужчиной кроме мужа, причем не только после, но и до замужества. Отсюда требование к женщине не только быть верной мужу, но сохранять девственность до вступления в брак. Во всех сколько-нибудь развитых классовых обществах потеря девушкой целомудрия считалась величайшим позором, а измена мужу рассматривалась не только как нарушение норм морали, но как преступление, влекущее за собой суровое наказание. На ранних стадиях развития классового общества муж нередко имел законное право убить жену, уличенную в измене, не говоря уж о других мерах наказания…

Во многих обществах отец имел право наказать дочь, опозорившую его имя вступлением в добрачную связь. Строжайший запрет девушке вступать в половые отношения был связан не только с тем, что это могло лишить ее родителей перспективы выдать ее замуж. Результатом внебрачной связи мог быть ребенок. И у этого ребенка не было места в существующей системе отношений. У него не было законного иждивителя. Мать в такой роли выступить не могла, а социального отца он не имел»105.

Моногамия, как разъяснял еще Ф.Энгельс, «отнюдь не была плодом индивидуальной половой любви, с которой она не имела абсолютно ничего общего» 106.

«Существование в классовом обществе строжайшего запрета женщинам вступать в половые отношения вне брака было объективной необходимостью»107. «Что же касается мужчин, то их позиция была крайне противоречивой. Каждый мужчина, который был мужем и имел дочерей, конечно, хотел, чтобы другие мужчины соблюдали эту норму, но для него самого следование этой норме не всегда было желательным. Что же касается неженатых мужчин, то они вовсе не были заинтересованы в соблюдении этой нормы. В результате в классовом обществе запрет половых отношений вне брака, когда он существовал, имел реальную силу по отношению лишь к женщинам, но не к мужчинам»108.

«Моногамия» — общепринятое, но тоже явно неудачное название. На ранних стадиях развития этот брак отнюдь не всегда связывал одного мужчину с одной женщиной, нередко встречались браки одного мужчины с несколькими женщинами, то есть полигамия или многоженство. Но отношения мужа с каждой из жен здесь точно такие же, как и в моногамном союзе. По существу, при полигамии мужчина состоит в нескольких браках одновременно, следовательно, полигамия есть всего лишь вариант моногамного брака. Но тогда, с учетом того, что «моно» значит «один», получается полная бессмыслица. А потому Семенов предлагает заменить название «моногамный брак» другим: «патриархический брак», соответственно, «патриархическая семья», подчеркивая тем самым основу — власть отца.

Эгалитарный (современный) брак

С развитием капитализма женщины стали массами привлекаться на производство. В результате «перед женщинами открылась возможность непосредственно включиться в систему социально-экономических отношений, получить долю общественного продукта прямо от общества.

Это неизбежно привело к изменению их положения как в обществе, так и в семье. Жена, занятая в общественном производстве, не только не является иждивенкой мужа, но, наоборот, выступает наряду с ним в роли иждивителя. Не только муж, но и жена участвует в содержании детей. Самостоятельный заработок сделал женщину равной в экономическом отношении с мужчиной, что неизбежно начало подрывать его господство»109.

«Вовлечение женщин в общественное хозяйство само по себе еще не могло обеспечить их равенство с мужчиной, ведь их зависимость от мужчин была закреплена в праве. Включение женщин в систему социально-экономических отношений с необходимостью предполагало изменение их правового положения.

Но это не могло произойти автоматически. XIX век характеризовался возникновением и ростом женского движения, участницы которого боролись за уравнение женщин в правах с мужчиной. Оно получило поддержку со стороны всех прогрессивных сил, и, прежде всего рабочего класса. И хотя не сразу, но результаты начали сказываться»110.

В конце XIX — начале XX вв. сначала в Европе, а потом и в других странах были приняты законы, существенно расширившие имущественные права женщин; им предоставили право голоса (хотя и не везде), разрешили поступление в высшие учебные заведения.

Теперешняя форма брака патриархической называться уже не может: господство мужчин ушло в прошлое. Однако новое название для нее пока еще не установилось. Было предложение назвать новую форму брака «биархатом», что примерно можно перевести как «двоевластие». Но если власть у обоих, какая же это власть? Куда удачнее название, предложенное Семеновым: «эгалитарный брак», где подчеркивается равенство сторон.

Почти столетие существования эгалитарного брака — вроде бы вполне достаточный срок, чтобы договориться о его названии. Однако не договорились, хотя о семейных проблемах пишут немало. Это лишний раз доказывает, что до массового и даже научного сознания мысль о принципиальном различии между сегодняшней и вчерашней формами брака еще не дошла: сегодняшний брак продолжают считать лишь улучшенной — да и то многие спорят, улучшенной ли — модификацией брака вчерашнего.

А это не мелочи. Половая мораль парного брака разительно отличалась от морали патриархического брака, хотя чисто внешне парная и патриархическая семья имеют много общего: муж и жена живут вместе, воспитывают детей. Нет никаких оснований считать, что мораль эгалитарного брака непременно должна повторять мораль предшествовавшей ему формы, хотя современная семья и семья недавнего прошлого имеют немало общих черт.

ЛЮБВИ НЕ БЫЛО

Если считать, что любовь между полами порождается личными склонностями, красотой, влечением душ, несходством или, наоборот, сходством характеров, то ничего лучше группового брака для нее и придумать нельзя. Никакого социального неравенства, никаких корыстных расчетов, никаких преград! Целуйтесь, бегая по лесам, подобно Дафнису с Хлоей! И мама ругаться не будет, поскольку, как подчеркивал Ю.И.Семенов, «Многие доклассовые общества ни в малейшей степени не осуждали ни добрачные, ни внебрачные связи, если только они не представляли собой нарушения брачно-группового регулирования…»111.

Н.Н.Миклухо-Маклай, наш соотечественник, всемирно известный этнограф XIX века, писал про семейные нравы семангов Малакки: «Девушка, прожив несколько дней или несколько недель с одним мужчиной, переходит добровольно и с согласия мужа к другому, с которым опять-таки живет лишь некоторое, короткое или более продолжительное время. Таким образом, она обходит всех мужчин группы, после чего возвращается к своему первому супругу, но не остается у него, а продолжает вступать в новые временные браки, которые зависят от случая и желания»112.

У семангов, как явствует из цитаты, даже замужняя женщина обладала полной сексуальной свободой. Мораль многих других первобытных народов супружеские измены теоретически запрещала, — хотя на это обычно смотрели сквозь пальцы, — но незамужние девушки делали что хотели. Такое наблюдалось даже в середине XX-го века, и не где-нибудь в забытых мирах в джунглях Амазонки, а на обжитом густонаселенном острове. Из книги польского путешественника А. Фидлера: «Равноправие женщин и мужчин, пожалуй, больше всего проявляется в добрачных отношениях. Обычай признает за девушками такие же права, какие на Мадагаскаре имеет мужская молодежь. В принципе девушка может полностью распоряжаться собой и своими чувствами.

Нравы эти так отличны от понятий морали в Европе, что вызывали всегда печальные недоразумения и ошибочные, неправильные суждения. Европеец, приехавший на Мадагаскар с чувством собственного достоинства и высокими принципами, в слепоте своей меряющий все своей европейской меркой, познавал нравы туземцев через кривое зеркало. Он искренне возмущался, когда узнавал, что незамужние мальгашки не только пользуются абсолютной свободой, но даже законы и родители поощряют их близость с молодыми мужчинами и — о ужас! — благожелательно относятся к появившемуся потомству. Он не понимал, лицемер, что в глазах мальгашей способность рожать — самое высокое достоинство, а девушки с детьми — именно потому, что имеют детей, — считаются желанными невестами. Они легко находят хороших мужей: они доказали, что умеют рожать»113.

Добавим еще для полного счастья влюбленных, что немалое число доклассовых обществ не видели никакой связи между половым актом и рождением ребенка. На острове Самоа, к примеру, были убеждены, что беременность наступает в результате попадания морской пены во время купания; на Тробрианских островах роль мужчины усматривали в том, что он всего лишь «открывает» женщину, а беременность — это уж забота духов. Такой же точки зрения придерживались и австралийцы.

Тем не менее, половой любви, то есть сильного влечения к единственному лицу и ни к кому более, ни при групповом, ни при парном браке в условиях самой сказочной свободы не наблюдалось. Об этом имеются совершенно определенные свидетельства тех, кто имел наблюдал парный брак воочию.

Л. Морган более сорока лет поддерживал тесный контакт с индейцами Северной Америки и даже был усыновлен племенем сенека. Уж он хорошо знал этот народ и испытывал к нему самые теплые чувства. В своей книге он уверенно заявляет: «Мужчины не выбирали жен, как это делается в цивилизованном обществе, по склонности, ибо чувство любви, предполагающее более высокую ступень развития, чем та, которой они достигли, было им неизвестно»114. «Прежде всего, любовная связь была неизвестна варварам. Они не доросли до этого чувства, являющегося продуктом цивилизации и утонченности».115

Свидетельство Л. Моргана имеет исключительно важное значение, поскольку, как уже говорилось, именно из его работ возникла современная история семьи, поскольку, отношения полов были в центре его научных интересов, и изучал он их внимательнейшим образом.

М. Мид в книге «Взросление на Самоа» утверждает то же самое, что и Морган: «…Самоанское общество резко отличается от нашего неиндивидуализированностью чувства, в особенности полового …»116. «Романтическая любовь в том ее виде, в каком она встречается в нашей цивилизации, неразрывно связана с идеалами моногамии, однолюбия, ревности, нерушимой верности. Такая любовь незнакома самоанцам»117. «Одновременное пребывание в нескольких половых связях, их кратковременность, совершенно явное стремление избежать каких бы то ни было сильных аффектных привязанностей в половых отношениях, жизнерадостное использование для них любых представившихся возможностей — все это делает секс на Самоа самоцелью … чем-то таким, что ценится само по себе и вызывает энергичный протест, как только он начинает привязывать одного индивидуума к другому. … Они не склонны относить половые отношения к числу важных межличностных отношений и определяют их значимость только половым удовлетворением, доставляемым ими»118 . «Самоанская девушка никогда не испытывала счастья романтической любви, как мы его понимаем…»119.

Известный польский сексолог З.Лев-Старович в книге обзорного характера «Секс в культурах мира» приходит к выводу: «Любовь в нашем представлении незнакома туземцам … обращает на себя внимание то, что здесь не нашла распространения модель любви, так ценимая на Западе, — любви партнерской, с доминацией чувства жертвенности, посвященности. Возможно, что модель любви, которая предъявляет много требований к человеку, обусловлена ограничениями в сфере секса»120. Здесь у Лев-Старовича всего лишь догадка, но совершенно верная.

Ф.Энгельс в «Происхождении семьи…» также утверждал, что «до Средних веков не могло быть и речи об индивидуальной половой любви»121. После крушения социализма в СССР многие считают своим долгом отозваться о К.Марксе и Ф. Энгельсе с пренебрежением. Однако провал коммунистического эксперимента в СССР вовсе не меняет того факта, что К. Маркс был и остается гениальным философом и экономистом, а Ф. Энгельс — крупнейшим философом и политологом — как сказали бы сейчас — второй половины XIX века. И тот, и другой отличались научной добросовестностью, знали, о чем писали, и за свои слова отвечали.

Нелишне напомнить также, что именно К. Маркс извлек из забытья никем не замеченную книгу Л.Моргана «Древнее общество», а Ф. Энгельс на 72-м году жизни, по горло занятый подготовкой к изданию «Капитала», не оставил без внимания и тепло отозвался о докладе российского этнографа Л.Я. Штернберга про гиляков, опубликованном в русской(!) газете на русском языке.

Ф.Энгельс, в отличие от тех, кто свысока смотрит на него в XXI веке, знал древнегреческий язык и мог анализировать античную литературу на предмет отсутствия или присутствия там любви не по переводам и пересказам, а по оригиналам, которые в XIX веке уже были известны. И нового на этот счет в XX веке появилось очень мало.

Тробрианская любовь

В трудах некоторых антропологов встречаются утверждения, что любовь у дикарей хотя бы изредка, но все же наблюдалась. В знаменитом капитальном труде Б.Малиновского «Сексуальная жизнь дикарей Северо-Западной Меланезии» читаем: «Хотя свод общественных законов не способствует романтическим чувствам, романтические элементы и поэтически окрашенная любовная привязанность не вовсе отсутствуют в тробрианском ухаживании и браке»122.

К сожалению, здесь у автора, при всех его несомненных научных заслугах, путаница в мыслях и в терминологии — как и у всех, кто пишет про любовь. Один согласен считать «настоящей» любовью только раскаленную страсть, к тому же непременно выраженную в самой изысканно- благородной форме; другой, разглагольствуя вроде бы о любви, на самом деле имеет в виду всего лишь сексуальные предпочтения; третий — это как раз и относится к Малиновскому — приклеивает один и тот же словесный ярлык к таким видам отношений между полами, между которыми различий куда больше, чем общего.

Малиновский называет любовью и то, что описывают в европейских романах, и то, что он наблюдал на Тробрианских островах, однако при этом сам же признает: «Любовь обрушивается на них — как и на нас — вследствие первого потрясения, вызванного красотой и обаянием личности; но различия в традициях и культуре приводят в дальнейшем к несхожим результатам»123. И чем внимательнее читаем труд выдающегося антрополога, тем больше видим этих самых несхожих результатов, то есть несхожих проявлений.

Начнем с главного различия. Обязательная, можно сказать, определяющая черта «нашей» любви в том, что это влечение только к одному (к одной). Истинно влюбленного все прочие лица как сексуальные объекты не интересуют. Измена для него невозможно даже в мыслях. Человеку, воспитанному в нашей культуре, весьма затруднительно представить себе любящую пару, в которой оба изменяют друг другу при каждом удобном случае, с удовольствием и с первым встречным.

В тробрианской любви, по словам самого же Малиновского, в этом смысле все не так, как у нас. Перед установлением более или менее постоянных половых отношений, ведущих к браку, даже самые юные тробрианцы обладают уже весьма обширным сексуальным опытом, с которым наши представления о «романной» любви согласуются очень плохо. Тробрианские дети приступают к эротическим играм очень рано: девочки — с 4-5 лет, мальчики — чуть постарше. Взрослые относятся к их забавам совершенно равнодушно либо с благодушным одобрением. «Некоторые из моих информаторов настаивали, что такие маленькие дети женского пола действительно имеют половые сношения с проникновением»124.

В отношении самых маленьких девочек Малиновский своим информаторам не очень-то верит, но достаточно уверенно заявляет: «Если же мы отнесем начало реальной сексуальной жизни к возрасту от 6 до 8 лет — в случае с девочками, и от 10 до 12 лет — в случае с мальчиками, то мы, возможно, не очень сильно ошибемся в отношении как тех, так и других. И с этого времени сексуальность постепенно обретает все большее и большее значение по ходу жизни…»125. «Когда мальчик или девочка вступают в подростковый период, их сексуальная активность приобретает более серьезный характер. Мальчик или девочка хотят обрести гораздо больший опыт; он или она еще наслаждаются перспективой полной свободы и не имеют желания принимать на себя обязательства. Хотя им и приятно думать, что их партнеры хранят им верность, тем не менее молодые любовники не чувствует себя обязанными отвечать взаимностью на такую преданность»126 .

«По мере того, как идет время, а мальчики и девочки становятся старше, их любовные связи длятся дольше, а взаимные узы тяготеют к тому, чтобы стать более прочными и постоянными. В это дело начинают вовлекаться практические соображения, и раньше или позже человек начинает думать о том, чтобы закрепить одну из своих связей посредством брака»127. «Однако они все еще не отказались от личной свободы, и в определенных ситуациях, когда допускаются большие вольности, помолвленные парочки неизменно разделяются и каждый партнер проявляет “неверность”, сходясь на время с новым “объектом”. Даже при обычном ходе деревенской жизни девушка, заведомо, собирающаяся выйти замуж за конкретного парня, как правило, одаривает своей благосклонностью и других мужчин, хотя при этом должна соблюдаться известная мера внешних приличий …»128.

К «одариванию девушками своей благосклонностью и других мужчин» следует добавить также:
– сексуальное обслуживание гостей из других деревень на погребальных поминках;
– такое же гостеприимство, предоставляемое чужакам: «То, что местным девушкам следует спать с гостями, считалось правильным и санкционировалось обычаем»129 . «Гостеприимство, любопытство и очарование новизны, возможно, делали такую обязанность не слишком обременительной»130. Причем в обоих случаях «их постоянные возлюбленные не должны им мешать — и не делают этого»;
– наконец, katuyausi — любовные экспедиции, когда все девушки одной деревни направляются с визитом на одну ночь к парням в соседнюю деревню. При этом «инициатива при выборе пары должна исходить от хозяев, и этикет требует, чтобы каждая гостья приняла любое предложение» 131.

Устраивались «девичьи эскапады», как их называет Б. Малиновский, девушками вовсе не из-под палки: «В вопросах любви тробрианская женщина не считает себя ниже мужчины и не отстает от него по части инициативы и самоутверждения. Ulatile имеет свой аналог в katuyausi — любовных экспедициях деревенских девушек в другие общины.

Порой такие экспедиции происходят просто для того, чтобы отомстить за слишком частые ulatile своих парней. Или — как это бывает в прибрежных деревнях — мужчины долго отсутствуют по причине рыбной ловли, торговли или морских плаваний, и девушки ищут утешения в другой деревне. Порой побудительные причины имеют более выраженный женский характер. Девушки, накопив необыкновенно великолепный запас травяных юбок, хотят продемонстрировать их на более широкой сцене, нежели их собственная деревня. Кое-кто из моих циничных информаторов утверждал, что для девушек экспедиция katuyausi — лучшее средство пополнить свои запасы орехов бетеля и табака, а также ук-расить свою коллекцию каким-нибудь браслетом или гребнем, понравившейся сумочкой или новым запасом бус»132.

Таким образом, в описаниях тробрианской «любви» мы обнаруживаем то самое, что невообразимо для человека, воспитанного в нашей культуре, то есть измены своему любимому на каждом шагу и с удовольствием.

Предположим, литератор XIX или начала XX века изобразил в своем романе парочку. Молодой девушке нравится парень, она с удовольствием спит с ним и собирается за него замуж, при этом, однако:
– не особо скрываясь, спит и с другими мужчинами, не испытывая от этого ни малейших моральных неудобств;
– охотно участвует в сексуальном обслуживании иностранных матросов и гостей из других деревень;
– регулярно совершает с подругами визиты в соседние деревни к местным парням, отлично зная, что ложиться надо с любым, кто преподнесет ей подарок;
– и вообще занимается беспорядочным сексом начиная с 6-летнего возраста.

Давайте поставим такую особу рядом с «тургеневскими» либо с викторианскими барышнями! В высшей степени сомнительно, чтобы автор рискнул назвать ее чувства по отношению к парню любовью. А если бы и рискнул, то его растерзали бы критики и читатели. Подобное поведение даже в наши дни, после сексуальной революции, большинство назвало бы развратом, а девушку, которая так себя ведет, — шлюхой или другими нехорошими словами.

Еще одна характерная особенность тробрианской любви: «… Обычай подразумевает, что сексуальные отношения, даже основывающиеся на взаимной симпатии, являются услугой, которую женщина оказывает мужчине. В этом качестве ее следует оплачивать в соответствии с правилом взаимности, или равноценного обмена…»133.

Правилу, что за сексуальные услуги полагается платить, твердо следуют даже дети: «… Маленькие мальчики, подражающие старшим в каждой мелочи, преподносят своим избранницам какие-то небольшие подарки. Мальчики постарше должны вручать более существенный подарок: полпалочки табаку, один-два бетелевых ореха и время от времени — кольцо из черепашьего панциря, раковинный диск или даже браслет. В противном случае девушка обычно возражает: … “Тебе нечем заплатить мне — я отказываю” И молва о его недостойном поведении разнесется повсюду и повредит его будущим победам»134. В наших представлениях вроде бы по-другому: где за секс требуют оплаты по установленному тарифу, там любви заведомо нет.

Во всех высказываниях по поводу «нашей» любви на первый план обязательно выдвигается присущая ей душевная близость, преданность, жертвенность. При этом объект воздыханий превозносится до небес: «Любить глубоко - это значит забыть о себе» (Ж. Руссо). «Истинная сущность любви состоит в том, чтобы отказаться от сознания самого себя, забыть себя в другом "Я" и, однако, в этом же исчезновении и забвении впервые обрести самого себя (Г. Гегель)». «Моральный смысл любви (любви мужчины и женщины) в том, что человек обретает исключительное существование для другого человека. Радоваться самому существованию другого человека — вот выражение любви в ее исходном и самом чистом виде». «Любовь между двумя людьми можно определить как состояние, при котором счастье другого необходимо вам для собственного счастья». Обращаю внимание, что все цитаты взяты не из поэтических эссе, а из ученых трудов: от XVIII до XX веков. Насчет того, в каких выражениях превозносится объект любви, цитировать не считаю нужным: и так все начитались.

Б.Малиновский с подобными представлениями о любви во «всех более высоких цивилизациях» вполне согласен: «И это робкое эгоцентрическое обожание, и это крайнее творческое превознесение вечно женственного начала — Беатриче или Гретхен, доводящие мужчину до ощущения божественного присутствия представляют собой реальный тип западной любовной истории, ставший эталонным для величайших произведений искусства, но характерный также и для многих других произведений, не наделенных такой силой самовыражения.

Человек с улицы, испытывающий то же самое потрясение, не пишет сонетов, но тем не менее окружает объект своего сильного чувства экзальтацией и поклонением, хотя и более сдержанными»135.

Итак, по Малиновскому, что в Европе, что на Тробрианских островах «любовь обрушивается вследствие первого потрясения, вызванного красотой и обаянием личности»; при этом в Европе творческих личностей она доводит до «ощущения божественного присутствия», а «человек с улицы окружает объект своег сильного чувства экзальтацией и поклонением». Посмотрим теперь, до чего доводит то же самое потрясение человека с Тробрианских островов.

«Обратимся к среднему меланезийскому юноше, который увлекся девушкой, недоступной ему в силу родственных табу, общественного положения или слишком большой разницы во внешних данных. В этом юноше первое впечатление также вызывает эстетическую и чувственную реакцию, которая преображает вызвавшую ее причину в нечто желанное, ценное и заслуживающее всемерных усилий. Но ощущения загадочности, желания поклоняться на расстоянии или просто иметь возможность находиться в присутствии объекта желаний здесь нет» 136.

«… В тробрианском ухаживании нет окольных путей; не ищут эти люди и полноценных личностных отношений, когда сексуальное обладание становится только следствием их. Просто и непосредственно просят о встрече, не скрывая намерения получить сексуальное вознаграждение. Если приглашение принимается, то удовлетворение желания молодого человека исключает романтический настрой, стремление к недостижимому и таинственному. Если же приглашение отвергается, то это не составляет особой личной трагедии, так как юноша с детства привык к тому, что его сексуальные импульсы наталкиваются на несговорчивость некоторых девочек, и он знает, что другая любовная связь исцелит такого рода болезнь надежно и быстро»137.

При этом для влюбленного тробрианца повышенное сексуальное влечение к одной из девушек вовсе не исключает таких же точно, лишь немного послабее, одновременных влечений и к другим. «Полноценных личностных отношений» он не ищет, и если желаемое удовлетворение он получил, то «романтический настрой» у него пропадает, еще не возникнув, а если его отвергают, он ничуть не страдает и легко меняет объект своей привязанности.

В отличие от тробрианской, в «нашей» любви иначе. Все философы повторяют примерно одно и то же: «Любовь важна не как одно из наших чувств, а как перенесение всего нашего жизненного интереса из себя в другое, как перестановка самого центра нашей личной жизни. Это свойственно всякой любви, но половой любви по преимуществу…»138. Разрыв отношений воспринимается влюбленными как величайшая трагедия: ради возможности быть вместе они готовы поставить на карту и собственное благополучие, и даже жизнь.

То же самое пишет про нашу культуру и Малиновский: «Естественная страсть может довести мужчину и женщину до финальной фазы вопреки всем социальным и моральным правилам, но справедливо будет сказать тем не менее, что мужчин и женщин, принадлежащих к нашей культуре, настоящая любовь ведет не к непосредственному удовлетворению сексуальной потребности, а к постепенному подмешиванию чувственных элементов к общему духовному влечению. Личная близость в полноценной совместной жизни, санкционированной законом, является конечной целью нашей романтической идеологии…»139.

То есть для «нашей» настоящей любви — вначале личная близость в полноценной совместной жизни и только потом сексуальное удовлетворение как финальная фаза. Тробрианская любовь начинается с непосредственной просьбы о немедленном сексуальном удовлетворении, прекрасно обходясь без экзальтации, поклонения и личной близости: «… Важный пункт состоит в том, что совместные интересы данной пары ограничены лишь сексуальными отношениями. Любовники разделяют общую постель — и больше ничего. В том случае, когда имеет место постоянная связь с тенденцией перехода в брак, они разделяют ее регулярно; но они никогда не принимают пищу совместно; они не оказывают друг другу взаимных услуг, не обязаны помогать друг другу в чем бы то ни было…»140.

Наконец, и само ухаживание на Тробрианских островах происходит иначе, чем в любовных романах, где герой стремится завоевать сердце проявлением внимания, демонстрацией постоянства и силы своих чувств. Тробрианский мужчина не утруждает себя завоеванием сердца, а сразу же прибегает к насилию, правда, не к физическому, а к магическому. «Любовная история начинается привычным образом: юноша увлекается девушкой. Если чувство его безответно и сразу завоевать расположение девушки не удается, он прибегает к наиболее действенному средству ухаживания, то есть к магии»141.

Для тробрианцев магия — это не шуточки и не развлечение, не то что у нас, к примеру, девичьи гадания: «Здесь существует очень сильная убежденность, что любовная магия, должным образом осуществленная и не встретившая противодействия, — непобедима. Nanola (центр сознания и эмоций) мужчины или женщины не может сопротивляться полной и последовательно проведенной серии обрядов и заговоров…»142. «… Мои информаторы все как один согласно верили в силу любовной магии. На прямой вопрос я всегда получал одни и тот же ответ: “Если один мужчина красив, он хороший танцор, хороший певец, но не владеет магией, тогда как второй мужчина уродлив, хром и темнокож, но хорошо владеет магией, — то первый будет отвергнут, а второй любим женщинами”»143.

«Нашему» влюбленному, судя по романам, полагаются долгие и мучительные колебания и сомнения: достоин ли я? смею ли я надеяться на такое счастье? На острове, как видим, все очень просто: понравилась, но упирается, значит, применим решительные меры, чтобы сама пришла, рабски покорная. При этом Малиновский подчеркивает, что магическое воздействие — не отдельные эксцессы некоторых аморальных типов, а главное и даже единственное средство «ухаживания».

Перенесем подобную линию поведения в наш мир. «Она не хочет меня замечать? Ладно, достану психотропный препарат, надымлю им незаметно либо подсыплю в чашку — и в кровать ее». Это тоже «поэтически окрашенная любовная привязанность»? Если бы описать подобный «способ ухаживания» в романе, даже мужчины назвали бы его мерзким преступлением, не говоря уж про женщин.

Парование

Не любовь наблюдалась на Тробрианских островах, а парование. Этот термин был предложен Ю.И.Семеновым для обозначения более или менее длительных связей, возникавших между мужчиной и женщиной в период группового и парного браков. В своей книге «Происхождение брака и семьи» он тоже описывал Тробрианские острова и тамошние обычаи приводил именно в качестве примера парования.

Вроде бы очевидно, что кроме любви и промискуитета в отношениях полов может наблюдаться и нечто промежуточное. Промискуитет — это все со всеми без различия и без чувств. Любовь — стойкая захватывающая страсть, направленная на определенное лицо и исключающая влечение к другим лицам. Но ведь может быть не то и не другое: и не страсть, но и не полное безразличие: когда одного хочется больше, другого — меньше, а третий не нравится совсем. Этот промежуточный вариант и был обычным для группового и парного браков.

Особенность отношений, обозначаемых словом «парование», состоит в том, что «пока брак не был заключен, отношения между партнерами не влекли за собой никаких прав и не накладывали никаких обязанностей по отношению друг к другу. Иначе говоря, эти отношения не санкционировались обществом. Поэтому они могли быть в любой момент прекращены по желанию любой из сторон. Кроме того, даже длительное и прочное парование никак не ограничивало свободу индивидов: члены пары, продолжая сохранять связь, одновременно могли вступать и вступали в половые отношения с другими лицами» 144. Вступали не задумываясь и с чистой совестью, без последующего морального похмелья, и столь же легко прекращали их.

«Не санкционировались обществом» означает, что в них все считалось нормальным и приемлемым, ничто не запрещалось и не предписывалось — как у нас в вопросах дружбы. Постоянная длительная связь или ряд кратковременных — ни то, ни другое не осуждалось и не ставилось в пример. Личной близости, а тем более, экзальтации и поклонения для вступления в половую связь не требовалось.

Различие между парованием и любовью огромно, и тем не менее даже самые светлые умы вроде Малиновского, как нельзя более компетентные в вопросах культуры, почему-то не замечают этого и, описывая парование, называют его «романтическим чувством, романтически элементом и поэтически окрашенной любовной привязанностью», внося тем самым полный хаос. А потому следует разобраться.

Как уже говорилось в самом начале книги, на протяжении последних веков наука и искусство с большим усердием внедряли в головы людей идею, будто существуют, с одной стороны, благородное и высокое чувство любви, основанное непонятно на чем, и, с другой стороны, в противоположность высокому чувству, замешанные на сексе, низменные и второсортные связи, именуемые «увлечением», «мимолетным интересом» и пр.

Это убеждение сидит в мозгу так крепко, что отношения между лицами, не состоящими в браке, поневоле оцениваются полярно: «любовь — разврат» — и третьего не существует. Если происходящее между ними нельзя назвать любовью, значит, это разврат. Иоанн Златоуст так и заявлял: «Разврат происходит не от чего иного, как от недостатка любви». При этом, соответственно, получается, что если их отношения причислить к разврату язык не поворачивается, значит, налицо любовь.

Черно-белая оценочная шкала возникла отнюдь не вследствие слабости умов. Она всего лишь выражала тот факт, что в моногамном обществе из всех видов добрачных отношений между полами приемлема, терпима только любовь, то есть, захватывающая длительная страсть к единственному лицу, нацеленная на брак. Кратковременные сексуальные связи даже в начале XX века почти наверняка означали для девушек поломанную жизнь. По этой причине все, кроме любви, оценивалось резко отрицательно и называлось ругательными словами.

К сожалению, оценки, порожденные одной культурой и справедливые для нее, совершенно безосновательно переносились затем и на другие народы, на другие культуры. Миссионеры, описывая те же самые обычаи, которые описывали М. Мид и Б. Малиновский, неизменно клеймили их как гадость, и разврат. «Когда одного английского миссионера спросили об обычаях и нравах туземцев, он уверенно ответил: “Обычаев никаких, нравы скотские”»145.

Малиновский, конечно, далеко впереди святых отцов. Серьезный ученый, понимающий, в отличие от них, что со своим уставом в чужой монастырь не лезут, весьма свободные нравы в отношениях между полами, наблюдаемые среди дикарей, он оценивает как норму для их культуры и не видит оснований называть это развратом. Однако отделаться полностью от представлений, вколоченных в голову еще в детстве, очень трудно. Даже признанным мыслителям. А потому дальше вступают в действие привычные умственные шаблоны: если у них не скотство и не разврат, значит, любовная привязанность.

К «девичьим эскападам» Малиновский относится без всякого осуждения, с пониманием и добрым юмором, вследствие чего он вынужден назвать их любовными экспедиции — хотя через три десятка страниц он сам же пишет, что любовь — нечто совсем иное. Точно так же Малиновский не считает безнравственным поведение девушек, ночующих в доме холостяков с парнем, за которого они собираются замуж. А потому ему не остается ничего другого как называть их связь любовной, романтически окрашенной и т.п., хотя в его время и в его стране чувства девушки, регулярно ночующей в общежитии со своим женихом и совокупляющейся с ним на глазах других пар, занятых тем же самым, романтически окрашенными уж точно не назвали бы. Особенно если она периодически ночует еще и с другими.

Но даже если бы Малиновский пожелал думать иначе, не по шаблону, это было бы весьма затруднительно, ибо в его времена не существовало нейтрально окрашенного, не ругательного слова, которое можно было бы приложить к отношениям полов, наблюдавшихся на Тробрианских островах.

Как результат, получается бесконечная путаница в словах… «В вопросах любви тробрианская женщина», «любовные экспедиции»… Ну какое отношение к любви имеет вылазка в соседнюю деревню от скуки, с целью демонстрации нарядов или получения подарков, когда девушка обязана ложиться с первым встречным?! Здесь напрашиваются совсем другие выражения, и Малиновский в других местах своей книги широко ими пользуется: «сексуальные отношения», «сексуальная активность», «сексуальные эксцессы» и пр.

А ведь потом кто-нибудь, ухватившись за слово, оброненное столь авторитетным ученым, будет торжествовать: любовь вечна! Она была даже у дикарей! Не кто иной как сам Малиновский подтверждает!

Прочно укоренившееся черно-белое мышление лишает возможности здраво соображать, не пуская в голову совершенно очевидные мысли, не давая им пробиться через психологические барьеры. Так, предположение, что в будущем половая любовь исчезнет, чуть ли не автоматически вызывает резкое возражение: выходит, все будут без всяких чувств трахаться со всеми? Нередко здесь добавляют: как собаки?! То есть, возможность чего-то промежуточного, кроме крайностей — любви и промискуитета — не допускается. Соответственно, не возникает и не может возникнуть мысль о необходимости подобрать название для «промежуточных» отношений. И это притом, что в наши дни подавляющее большинство людей именно в таких отношениях и состоят!

В результате: доказываешь со ссылками на этнографические исследования, что некоторым народам любовь была неизвестна, но как только оппонент слышит, что всеобщего промискуитета тоже не было и некоторые симпатии и личные склонности, конечно же, наблюдались, он сразу же торжествующе восклицает: «значит, любовь все-таки была!», — не замечая, что тем самым он ставит знак равенства между любовью и кратковременной легкой привязанностью. При том, что имеется масса ученых трудов, где доказывается острая необходимость отличать любовь от влюбленности, а тем более от «всего лишь» увлечения и даются соответствующие инструкции. А в одной из книг, выложенных в Интернете, путаница между любовью и влюбленностью вообще была объявлена главной ошибкой человечества.

А задуматься насчет «промежуточных» отношений пора бы уже. В наши дни сексуальные нравы и обычаи среди неженатых и незамужних с каждым годом все больше начинают напоминать Тробрианские острова. Даже самые прочные привязанности, нацеленные на брак, во многих случаях ничуть не мешают эпизодическим эротическим забавам с кем-то еще, особенно во время отпуска. Переспать разок, познакомившись на вечеринке, — также вполне обычное дело. И никого не шокируют эпизоды в телесериалах, когда приличные, хорошо воспитанные дамы обсуждают меж собой вопрос: не отправиться ли после работы в бар снять там мужичков? Это еще не katuyausi, но уже похоже.

Большинство людей, особенно старшего возраста, если спросить их, какими словами можно обозначить все вышеописанное, вряд ли смогут подобрать что-то другое, кроме как «падение нравов», «распущенность», «утрата понятий о чести» и т.п. Но если кто-то, изучая современные нравы и обычаи, обличать и ругать их не намерен, он вынужден будет называть это любовными отношениями — прекрасно зная, что под «романной» любовью разумеют нечто совершенно иное. Здесь та же проблема с названием, что и у Малиновского. А как иначе? Какое подобрать слово? Назвать, к примеру, сожительствованием? Так ведь редко когда один из вступающих в кратковременную связь собирает свои вещички и перебирается к другому.

Полярная мыслительная метода «любовь-разврат» возникла по причине вреда, к которому приводили кратковременные сексуальные связи. Но это уже в прошлом. В наши дни неоднократная смена половых партнеров репутацию девушки не подрывает и никаких препятствий на пути к замужеству не создает. Отношения полов, подобные тробрианским, получили вполне достаточное распространение для того, чтобы признать факт их существования и подобрать термин для их обозначения.

Термин «парование», предложенный Семеновым и пропущенный мимо ушей людьми, пишущими на амурно-сексуальную тематику, вполне удачен. Для русского уха он звучит нейтрально: не напыщенно, но и не обличительно, не оскорбительно. Он легко порождает производные. Не будет насилием над языком сказать: «они составляют пару» или «он — моя пара». Причем в обоих случаях и без разъяснений, на интуитивном уровне понятно, о какого рода отношениях идет речь: с одной стороны, это не любовь, с другой — не разовая случайная связь, а нечто промежуточное между тем и другим. Возможно, появятся и закрепятся словечки вроде «я его запаровала» или «мы парились» вместо глупого «трахались».

Пока же, к сожалению, в великий и могучий русский язык потихоньку внедряется иностранное слово «бойфренд», обозначающее тот самый вариант половых отношений, о котором идет речь: среднее между полным безразличием и «я не могу без тебя жить». Значит, соответствующий термин все же необходим.

Вполне возможно, что наш язык слово «парование» не примет: законы языка трудно постижимы. Ничего страшного, можно поискать и другое. Главное признать, наконец, что данная форма отношений широко распространена, за ней будущее, клеймить и истреблять ее незачем, да это и невозможно, а потому надо найти нормальное слово для ее обозначения: чтобы понимать, о чем идет речь, самому не путаться и других не путать.

Эксперименты на людях

У всех или не у всех народов любовь при родовом строе отсутствовала, не имеет ни малейшего значения. Целью настоящей главы является выяснение: присуща любовь человеку как биологическому виду или нет. Если достаточно надежно доказано, что хотя бы некоторые народы в некоторые периоды своего развития любви не знали — все, надо искать причину ее возникновения в общественном устройстве, в культуре.

Литературы, живописующей полнейшую свободу сексуальных отношений у разных народов, свободу, при которой для любви остается очень мало места, — море. Ю.И.Семенов отмечает: «Работ, в которых отмечается наличие свободы сексуальных отношений у тех или иных народов, столь много, что перечислить их практически невозможно»146. Когда Семенов утверждает нечто, можно не сомневаться в обоснованности его утверждений. К примеру, указывая на распространенность промискуитетных праздников, он дает сноску, где на треть страницы мельчайшим шрифтом — только перечисление названий племен, у которых отмечались эти праздники.

Следует подчеркнуть также, что описанные в том или ином сочинении единичные случаи пылких страстей у нецивилизованных народов сами по себе ровным счетом ни о чем не говорят. Начнем с того, что любовные чувства и слова по поводу этих самых чувств — совсем не одно и то же: как у цивилизованных народов, так и нецивилизованных. М. Мид, вполне определенно утверждая, что романтическая любовь жителям острова Самоа неизвестна, в той же самой книге писала: «Юноша клянется, что он умрет, если девушка откажет ему в своих милостях, но самоанцы смеются над рассказами о романтической любви, глумятся над верностью долго отсутствующей жене или любовнице … иметь много любовниц и говорить каждой из них о своем пылком чувстве не считается каким-то противоречием. Содержание страстных любовных песен, длинные и цветистые любовные письма, обращение к звездам, луне, морю в речах, адресованных возлюбленной, — все это придает самоанскому ухаживанию поверхностное сходство с нашим. Но чувство, стоящее за ним, значительно ближе чувствам героя шницлеровских “Любовных похождений Анатоля”»147.

Поверхностный наблюдатель вроде моряка, ненадолго посетившего остров Самоа, наслушавшись страстных любовных песен и цветистых речей, вполне возможно, будет потом в путевых записках рассказывать про остров любви. Ученый, лучше знакомый с жизнью народа, видит все это совсем иначе.

Далее. Этнограф занимается только такими взаимоотношениями людей, за которыми просвечивает нечто из общественной жизни. Серьезного исследователя мало интересуют отношения, построенные на личных причудах и капризах. Страстная половая любовь в знакомом нам обществе встречается не часто. Но она по своему содержанию — крайняя, наиболее яркая форма того, что в менее выраженном виде присутствует во взаимоотношениях всех мужчин и всех женщин. Именно поэтому любовь всем интересна, именно поэтому она может быть и должна быть предметом науки.

Пример противоположный. Дружба в некоторых случаях бывает очень похожей на любовь: столь же ревнивой, столь же страстной, при этом друзья или, чаще, подруги требуют исключительного внимания к собственной особе и закатывают истерику, если хоть кроха его перепадет кому-то еще. Ну и что? Кого такая дружба может заинтересовать? Никого, кроме психотерапевта, — по обязанности — поскольку она не отражает никакого общественного интереса, никаких обычаев и основывается только на причудах характера.

Так что кипящие страсти между мужчиной и женщиной могут быть предметом внимания этнографа лишь тогда, когда они — крайняя форма выражения некоего обычая, моральной нормы. Если же ни с какими нормами и обычаями они не связаны, ученому остается только пожать плечами и заняться делами поважнее. Конечно, если считать любовь чем-то вроде благородного заболевания, то обнаруженные отдельные факты сексуальных страстей, наоборот, приобретают исключительно важное значение: «Ага! Значит, любовный вирус существовал везде и всегда!» Но если считать способность к половой любви результатом воспитания в определенной культуре, то отдельные, изолированные факты доказательством чего бы то ни было считаться не могут.

Далеко не все ученые, описывая нравы тех или иных племен, прямо заявляют об отсутствии у них любви, но это и неудивительно. Не будет серьезный человек тратить чернила на доказательства отсутствия чего-либо. Важно другое: описывая полную свободу сексуальных взаимоотношений, про любовь авторы не упоминают.

Представим себе, что кто-то из дикарей, человек наблюдательный и умный, прожил год-другой в цивилизованной стране, освоил язык, разговаривал с жителями, в том числе и с молодежью, ходил на гулянки, бывал в гостях то в одной, то в другой семье. И он не заметил бы, что жители этой страны разбиваются на прочные пары? Что разрыв такой пары — тяжелейшая душевная драма? Что половая связь с лицом, не входящим в прочную пару, и даже просто проявление внимания к нему воспринимается как тяжкое моральное преступление? И, вернувшись домой, он не рассказал бы землякам об этих странных обычаях?

Папуасы Новой Гвинеи свою сексуальную жизнь от посторонних не очень-то скрывают. Миклухо-Маклай пишет: «Я видел много раз, как дети обоего пола, играя на теплом песке побережья, подражали coitus’y взрослых»148. Миклухо-Маклай рассказывает, как папуасы предоставили ему хижину для ночлега, подложили ему в постель женщину, и вся деревня в большом любопытстве столпилась вокруг хижины, прислушиваясь. Но он ничего не написал про пары, которые не мыслят жить друг без друга, хотя относился к папуасам весьма благожелательно, высоко ценя их отзывчивость и благородство. Судя по тому, что папуасы, уговаривая его остаться, обещали назначить ему по две жены в каждой деревне, замужество с сердечными склонностями они не связывали.

Против взгляда на любовь как на биологически неотъемлемую черту человека разумного говорят и прямые эксперименты, поставленные на людях. Индейцам Северной Америки любовь была неведома. Европейцы, завоевав их, частью истребили, частью заперли в резервациях, частью приняли в свое общество. И теперь, спустя всего несколько поколений, чистокровный, но ассимилированный индеец, который вырос среди белых, ходил в их школу, а потом в колледж или университет, влюбляется точно так же, как и его завоеватели. Значит, причину, почему любовь у него появилась, надо искать не в его генах, а в обычаях общества, которое его приняло и воспитало на свой лад.

Другой пример — чернокожие американцы, в свое время вывезенные в Америку из Африки. У себя на родине им была присуща чрезвычайная свобода нравов в сексуальной сфере, никак уж не сочетающаяся с половой любовью. Но всего лишь через два-три поколения их потомки стали влюбляться подобно европейцам, которые навязали им свои обычаи, свою веру, свою культуру. Стало быть, опять то же самое: истоки любви — в устройстве общества.

Дикари и аристократы

Сведения о нравах и обычаях первобытного общества исключительно важны для понимания половой морали вообще и сущности любви в частности. К сожалению, от них часто пытаются отмахнуться, основываясь на высокомерных соображениях: что за дело нам, цивилизованным людям, до обычаев каких-то там дикарей, полуобезьян.

При этом незаметным образом совершается мысленное мошенничество, когда дикарь сопоставляется в голове с аристократически изысканным героем романа или сериала, хотя влюбляются не только изысканные аристократы. Весьма завидными любовниками во все времена считались военные. Представим себе их образ жизни: маршировка, караул, в свободное время — пьянка и бордель, грубость и полное невежество. Далеко ушел такой «герой» своим интеллектом от дикаря, который и воин, и охотник, и в джунглях как у себя дома, и лодку смастерит, и танцует вместе со всеми, и все мифы-предания наизусть знает? Так называемый цивилизованный человек и так называемый дикарь — просто- напросто специалисты в разных областях. В городе среди электрических приборов и автомобилей дикарь будет выглядеть смешно и жалко, но точно так же будет выглядеть цивилизованный человек в джунглях.

Что же касается нравственных качеств… Представления о дикарях формируются обычно по приключенческим романам и развлекательным фильмам. Дикарь, если попытаться представить его по таким «источникам», получается кровожадным и жестоким: ему бы только снять скальп или съесть путешественника; рядом с благородным белым человеком он выглядит одновременно наивным и по животному хитрым; его отношения с женщинами основаны на грубой силе: возжелал, схватил за волосы, поволок и т.п.

Однако, пожившие среди неиспорченных «цивилизацией» дикарей рисуют совсем другие картины. К. Леви-Стросс, выдающийся французский ученый-этнограф, писал: «Вождь тарунде, лет тридцати, был столь же умен, как и его коллега, но по-иному. Вождь ваклитису произвел на меня впечатление человека очень осмотрительного и находчивого, он постоянно обдумывал какую-нибудь выгодную комбинацию. Тарунде же нельзя было назвать человеком дела, это был скорее созерцатель, наделенный поэтическим умом и чувствительностью. Он отдавал себе отчет в упадке своего народа, и это окрашивало его речь меланхолией...

Его любопытство к нашим нравам и к тем, которые мне удалось наблюдать в других племенах, ничуть не уступает моему. С ним этнографическая работа никогда не бывает односторонней. Он понимает ее как обмен сведениями и с интересом воспринимает все, что я ему сообщаю. Часто он даже просит у меня — и заботливо хранит — рисунки, на которых изображены украшения из перьев, головные уборы, оружие, какие я видел у ближайших или отдаленных племен»149.

А ведь оба племени, о которых упоминает здесь автор, — тарунде и ваклитису — находились на одной из самых низших ступеней развития: бродячие охотники и собиратели.

Несмотря на то, что половой любви, то есть безоглядного влечения к одному-единственному или одной-единственной, эти дикари не знали, нежность, ласка, взаимная забота в отношениях между супругами были у них самым обычным делом, нормой поведения. Вот как писал об этом тот же Леви-Стросс: «Мужчины судят о женщинах в целом как о людях, несколько отличающихся от них самих, они относятся к ним в зависимости от ситуации с вожделением, восхищением или нежностью ... Когда же мужчина оказывается один на один со своей женой у лагерного костра, он выслушает ее жалобы, запомнит ее просьбы, потребует от нее участия во множестве дел. Мужское бахвальство уступает здесь место совместным действиям двух партнеров, отдающих себе отчет в той главной ценности, какую они представляют друг для друга ... Все это способствует созданию вокруг женщин группы особой атмосферы — одновременно и детски непосредственной, и радостной, и кокетливой. Ее поддерживают и мужчины, когда возвращаются с охоты или с огородов»150.

«В темной саванне сверкают лагерные костры. Возле очага, единственной защиты от наступающего холода, за хилым заслоном ветвей пальмы и других деревьев, рядом с корзинами, заполненными жалкими вещами, составляющими для них все земное богатство, лежащие прямо на земле, тесно прижавшиеся супруги чувствуют друг в друге единственное утешение, единственную опору против повседневных трудностей ... Ласки не прекращаются даже при приближении чужака. Всем намбиквара присуща огромная приветливость, беззаботность и самая трогательная, самая подлинная человеческая доброта»151.

В случае многоженства — а этой привилегией пользуются только вожди и колдуны — никаких трений, тем более никакой ревности между женами не бывает: «... Вождя и его полигамных жен нередко можно видеть купающимися вместе. В воде они устраивают шуточные баталии и всякие проделки. По вечерам между вождем и его полигамными женами затеваются любовные игры: обнявшись, вдвоем, втроем или вчетвером, они катаются в песке. А иногда дурачатся по-ребячески»152.

«Жены обычно живут в добром согласии. И хотя участь первой жены кажется порой неблагодарной — в то время, как она работает, ее муж развлекается со своими молодыми возлюбленными — у нее не возникает по этому поводу досады. Ведь подобное распределение ролей не является ни незыблемым, ни неукоснительным, и порой муж затевает игры и с первой женой.

Радости жизни для нее ни в коем случае не закрыты. Кроме того, незначительность участия первой жены в отношениях влюбленного товарищества компенсируется ее более солидным положением и возможностью влиять на молодых товарок»153.

Надо здесь заметить, что у намбиквара дополнительные жены скорее помощницы в исполнении многотрудных обязанностей вождя, не приносящих ни малейших личных выгод. «Они являются одновременно вознаграждением за власть и ее инструментом»154.

Подобных описаний в этнографической литературе сколько угодно. Оказывается, вовсе необязательно: если до брака нет любовных страстей, значит, после брака — тихая ненависть друг к другу или, в лучшем случае, равнодушие. При родовом строе вступали в брак, не особенно разбираясь с кем: в малочисленных группах просто не было выбора, но это ничуть не мешало установлению самых теплых отношений, заботы, нежности. Добрачные половые страсти и супружеская любовь — разные вещи. Первое отнюдь не обязательно переходит во второе, а второе прекрасно может существовать и без первого.

На прекрасном острове

Была любовь при родовом строе или ее не было — вопрос ключевой. Я обкатывал эту тему в Интернете в форумах по вопросам любви. И обнаружил: ну никак не желают люди, несмотря на все цитаты, признавать факты. Возражают: любовь была везде и всегда, да только ученые ее не заметили.

Спрашиваю: как мог не заметить ее за 40 лет Морган, усыновленный племенем, пытливый ум, знаток истории семьи и, соответственно, полового поведения? Мог, — отвечают. — Просто ему, чужому, не все рассказывали. Спрашиваю: а Мид? Про обычай моетотоло, когда парень прокрадывается ночью в дом к спящей девушке, она как-то узнала, а про любовь, выходит, нет?

В общем, придется зайти с другого боку. Предположим, попали вы на тропический остров. Люди, живущие там, приветливы, добродушны, участливы, любят шутку, всегда готовы придти на помощь. Нет эксплуатации, неравенства, лжи и зависти, нет полиции и тюрем, но не бывает и преступлений. Обычное наказание за проступки — осмеяние. Молодежь по вечерам, как и положено, танцует и дурачится.

В первый же день вам приглянулась девушка или замужняя женщина. Если ваша внешность и манеры произвели на нее благоприятное впечатление, то стоит вам обменяться с ней знаками, улыбками, перекинуться парой слов, — и она сама ведет вас в пальмовую рощу. При этом решительно у всех, включая ее родителей, родственников, друзей, да и мужа, ваши эротические забавы ни в малейшей степени не вызывают осуждения. Ваши новые друзья, когда вы вместе с ней возвращаетесь к костру из рощи, встречают вас понимающими и одобрительными ухмылками. Через несколько дней вас заинтересовала другая. Так же быстро все решилось и с ней, причем первую вашу девушку прогулки в рощу с новой подругой ничуть не трогают, и вы сохраняете с ней прежние отношения.

Теперь ответьте: если человек не прибыл в зрелом возрасте на тот остров, а родился и вырос на нем, если он знает, что так было всегда и иначе быть не может — откуда возьмется в нем экзальтация, любовное томление и идеализация одной-единственной? И зачем вообще томиться, если обе стороны заранее на все согласны и никаких препятствий при обоюдном желании между ними не стоит и стоять не может?

Об этом же пишет и сам Малиновский: «Изначальные препятствия, мешающие быстрому сексуальному сближению двух любящих людей, те препятствия, которые так свойственны всем более высоким цивилизациям, наделяют для нас любимого человека неисчислимыми достоинствами и окружают его или ее ореолом священной и непостижимой притягательности»155. То есть без препятствий ни «сексуальной переоценки объекта», как выражаются психологи, ни ореола вокруг него, ни любви не возникает.

В одной из своих статей З.Фрейд писал: «Легко доказать, что психическая ценность любовной потребности понижается тотчас же, как только удовлетворение становится слишком доступным»156. Наблюдения М. Мид на Самоа и Б. Малиновского на Тробрианских островах, с которых в значительной мере срисован прекрасный остров, и есть одно из таких доказательств.

ТЕОРИИ И БОЛТОВНЯ

Основное назначение всякой научной теории — объяснять факты. И если хотя бы некоторые важнейшие факты в нее упорно не влезают, перед нами не теория, а болтовня вокруг темы. Любовь между полами — дело довольно путаное, тем не менее, можно выделить группу фундаментальных фактов, присущих этому явлению в целом.

Факт первый, о который вдребезги разбиваются все теории. Любовь была в человеческом обществе не всегда. Она появилась только после распада родового строя и перехода от парной семьи к патриархической. Почему?

Факт второй. Индивидуальная половая любовь — это влечение к одному и только к одному лицу (в данный момент времени, разумеется). Если кто-то начнет издавать рифмованные стоны по поводу того, что «я сгораю в пламени любви, три прекрасные женщины день и ночь у меня перед глазами», ему с полным основанием ответят: подбери-ка ты для своего чувства какое-нибудь другое название.

Правда, при желании, это можно немного запутать, пустившись в дебаты: разве не бывает, что любят сразу двоих? Хорошо, тогда так: все описанные в романах и показанные в кино случаи большой любви — влечения только к одному или к одной. Равным образом, когда писатели и мыслители прошлых веков рассуждали о природе любви, они неизменно имели в виду пару, а не «треугольник» и не группу лиц. Эти факты уже не запутаешь. Почему? Как ни странно, простая мысль, что влечение к одному лицу тоже нуждается в серьезном объяснении, никому из теоретиков, похоже, до сих пор не пришла в голову.

Факт третий. Каждый знает, если не из личного жизненного опыта, то хотя бы из книжек и из фильмов, куда детей до шестнадцати лет не пускают, что влюбленным людям свойственно сильнейшее стремление к поцелуям и объятиям, а если есть такая возможность, то и в кровать. Почему?

Теоретики-морализаторы обычно стараются этот факт обойти, не заострять на нем внимания. Сущностью любви они провозглашают заботу, нежность, жажду общения, стремление быть рядом. Вот, например, как определял смысл половой любви классик советской психологии С.Л.Рубинштейн: «Любовь выступает как утверждение бытия человека. Лишь через свое отношение к другому человеку человек существует как человек. Фундаментальнейшее и чистейшее выражение любви, любовного отношения к человеку заключено в формуле и в чувстве: “Хорошо, что вы существуете в мире”. Свое подлинное человеческое существование человек обретает, поскольку в любви к нему другого человека он начинает существовать для другого человека. Любовь выступает как усиление утверждения человеческого существования данного человека для другого. Моральный смысл любви (любви мужчины и женщины) в том, что человек обретает исключительное существование для другого человека, проявляющееся в избирательном чувстве: он самый существующий из всего существующего. Радоваться самому существованию другого человека – вот выражение любви в ее исходном и самом чистом виде»157.

Это о любви между мужчиной и женщиной. В исходном и чистом виде. Однако возьмем для анализа «Красное и черное» Стендаля, который известен миру не только как выдающийся писатель-романист, но и как не менее выдающийся теоретик любви. Молодой красавец Жюльен Сорель живет в доме госпожи де Реналь в качестве воспитателя ее детей. Он может общаться с хозяйкой сколько им обоим заблагорассудится, любоваться ею и шептать ей нежности — и никто, включая мужа, слова им никогда не скажет, если, конечно, им не придет идея запереться вдвоем в комнате. Ну так и радуйтесь существованию друг друга, утверждайте человека в человеческом существовании! Нет же, ему непременно надо забраться ночью к ней под одеяло, причем оба отлично знают, чем это грозит: ей — неизгладимым позором и изгнанием из общества, ему — пулей разъяренного мужа, которого суд наверняка оправдает.

Стендаль неоднократно дает понять, что описанная им добродетельная замужняя дама вряд ли пошла бы на риск, не будь ее юный любовник таким красавчиком. И чего это именно они, красавцы и красавицы, вызывают неуемную жажду «существовать для другого человека»? Человеку неброской внешности или вообще обделенному природой чувство: «Хорошо, что вы существуете в мире» нужно ничуть не меньше, и любил бы он в ответ, то есть, радовался бы «самому существованию другого человека» куда сильнее…

Много было написано критиками о великом произведении Стендаля, несколько раз экранизированном, однако не припомню, чтобы хоть кто-то из них выражал недоумение, почему у влюбленного героя наблюдается стремление к столь необычным поступкам, противоречащим научным представлениям о любви. И мужчины, и женщины прекрасно его понимают. Пока не начинают теоретизировать. Равным образом никто никогда не сомневался, что «Красное и черное» описывает именно любовь, а не сексуальные извращения.

И, наконец, факт четвертый: «переоценка объекта». Влюбленному человеку его избранник или избранница кажутся собранием совершенств, необыкновенным и самым лучшим из всех существующих в мире. И даже когда они явно заблуждаются, вывести их из заблуждения совершенно невозможно. Сколько уж поколений родителей в том убедились.

В.С. Соловьев в своей знаменитой статье «Смысл любви» писал: «Всем известно, что при любви непременно бывает особенная идеализация любимого предмета, который представляется любящему совершенно в другом свете, нежели в каком его видят посторонние люди»158. Вот видите, всем известно. Так что всякая теория любви обязана дать истолкование этому феномену переоценки, который признается всеми психологами и описывается в романах как нечто естественное, не подлежащее сомнению или объяснению.

Между тем, если отстраниться и подумать, объяснять есть что. У любовных и дружеских отношений много общего. В частности, определение половой любви Рубинштейна вполне приложимо и к дружбе. Но ведь для дружбы переоценка объекта, то есть, своего друга, совершенно не характерна. Его или ее можно считать самым обычным, вполне заурядным человеком, но это ничуть не мешает дружить с ним или с ней всю жизнь.

Вопрос о душе

Уверен, что наиболее частым возражением будет следующее: любовь — это влечение душ, а Вы все про секс да про секс.

Душа — вопрос веры. Я в нее не верю, а потому впутывать ее в рассуждения про любовь не вижу смысла. Но хотелось бы объяснить, почему люди так часто обращаются к душе. Потому, что это избавляет их от тяжкой необходимости думать.

Неверующему ученому, когда дело касается объяснения высших форм поведения человека, приходится нелегко. Материалистическое понимание исходит из того, что все поступки человека в конечном счете направлены на удовлетворение его потребностей. А он, случается, жертвует своей жизнью ради другого. Или начинает голодовку против политических несправедливостей, которые его лично вовсе даже не касаются и вообще происходят в другой стране. Вместо того чтобы зарабатывать на портретах и жить комфортной сытой жизнью, он пишет картины, которые никто не понимает и не покупает, и умирает от голода в полной нищете. Это какие же такие потребности он удовлетворяет?

Объяснить сложные формы поведения с научных позиций, идя от потребностей как движущей силы всех наших поступков и помыслов, все же можно. Надо только уметь рассматривать человеческую психику как итог развития от простейших форм к сложным. Однако это совсем не просто, и мы лишь в самом начале пути.

Пример. Первобытный человек замечает, что общая охота на крупного зверя идет успешнее и чаще заканчивается сытым желудком, когда охотой кто-то руководит, а другие ему подчиняются. Подчинение во время охоты становится привычкой, закрепляется, а откуда это взялось и зачем это надо, постепенно забывается, так что подрастающему поколению просто вколачивают в голову: во время охоты слушайся вождя!

Через какое-то время вполне может получиться так: охотника отправили караулить, когда появится стадо; мучимый голодом и жаждой, он сидит на скале на солнцепеке, но ему даже в голову не приходит спуститься вниз, к ручейку и напиться. Если пытаться понять мотивы его поведения, анализируя только то, что наблюдается сейчас, в данный момент, придется изобретать в противовес к биологическим всякого рода социальные потребности. Или душу. Но если уметь проследить его поведение в развитии, то становится понятно, что оно порождено в конечном счете все же требованиями желудка, хотя в данный конкретный момент им противоречит.

Для этого необходимо только согласиться, что у нашей психики есть вполне очевидное свойство: накопленный опыт закрепляется в мозгу, передается детям в готовом виде, а пути, как он возник, постепенно забываются. Если принять на вооружение такую мыслительную методу, открываются перспективы и для понимания, почему один человек жертвует жизнью ради другого.

Другой пример. Наскальные изображения сценок охоты времен палеолита, так же как и охотничьи танцы, появились, чтобы передать сведения об охоте и чувствах охотника, дать им разрядку и настрой. Это способствует успешной охоте, то есть, опять же полезно для желудка, а потому подобная деятельность поддерживается, закрепляется и передается в программе социального наследования, попросту — через воспитание.

Примем теперь во внимание еще одну особенность человеческой психики. Правила поведения, которые в нас воспитывает общество, разными людьми исполняются по- разному: одни уклоняются, большинство действует в пределах разумной достаточности, но некоторые в следовании им проявляют огромное усердие, порой забывая самого себя. Особенно если у них есть к тому природные склонности. И опять же вырисовывается путь, идя по которому можно, в конце концов, понять художника, который творит в ущерб своему желудку, хотя в самом начале этого пути — опять же чисто физические потребности.

Умение видеть проблему в ее становлении и развитии, по-видимому, дар природы. Сколько ни учи человека математике, если соответствующего таланта в нем не заложено, так никогда и не научится он формулировать и выводить одну из другой теоремы, последовательность которых укладывается в некое русло. В частности, подавляющее большинство профессоров математики ни на шаг эту науку не продвинули. С другой стороны, есть примеры, когда талантливые самоучки, без всякого образования, самостоятельно открывали заново целые разделы математики.

Следовательно, если нет соответствующих способностей, то сколько ни учи диалектике, даже доктор философских наук упорно будет описывать и классифицировать только то, что в данный момент видит у себя перед глазами.

Иллюзия ясности

Душа так живуча потому, что она, не требуя никаких мыслительных способностей, создает заманчивую иллюзию объяснения. С ней все получается на удивление просто. Почему человек живет впроголодь и пишет картины? А душе свойственна тяга к прекрасному! Почему человек бросает свою жену, с которой он мог бы удовлетворять свою половую потребность без всяких хлопот, и влюбляется в явно недоступную для него красавицу? А душе свойственна тяга к идеалу! Все разом и объяснили. Что ни спроси, заранее готов ответ — таковы свойства души.

Однако, стоит лишь чуть-чуть призадуматься — и заманчивая ясность объяснения улетучивается как дым. Допустим, человеческое тело живет не своим разумом, а по указке души, т.е. именно подчиняясь велению души, мы строим заводы, дороги, штампуем автомобили, растим хлеб и разводим скот, по велению души создаем ракеты, начиняем их ядерными зарядами и нацеливаем друг на друга. Миллионы тел стоят за станками и, повинуясь душе, производят наркотики, табак и другую отраву, а также порнографию и «желтую» прессу. Ну и зачем душе все это надо? Зачем ей, к примеру, могучая индустрия по производству разноцветных тряпок, которыми мы украшаем свои тела — главным образом, заметьте, в сексуальных целях? Упростив с помощью души объяснение альтруизма или тяги к искусству, мы тут же натыкаемся на еще большие трудности, когда дело касается обыденной жизни.

Ладно, договоримся, что в вопросы промышленности или сельского хозяйства, душа не вмешивается, предоставляя их мозгу. Оставим душе лишь верховное руководство и роль арбитра в разрешении внутренних конфликтов: когда стоит вопрос о добре, зле, долге, грехе и любви. Но здесь мы сталкиваемся с другой неприятностью: изменчивостью души, которую тоже надо бы объяснить.

Принято считать, что душа новорожденного младенца невинна и чиста. Однако некоторые из этих младенцев уже годам к восемнадцати, а то и раньше, становятся отъявленными мерзавцами, про которых говорят: его душа чернее сажи. Как и почему душа изменилась? Весьма интересный вопрос. Почернела сама по себе, вроде как пораженная раком, и стала диктовать телу чудовищные поступки? Что-то получается очень уж несообразно — про бессмертное творение божие. Или первопричина в теле, которое, не подчиняясь душе, совершает поступки один хуже другого и тем уродует душу? Но тогда возникают законные сомнения: кто же кем управляет — душа телом или тело душой?

Можно, конечно, ответить: на все воля божья — и тем самым полностью избавить свой ум от каких-либо усилий. Можно постараться проследить процесс изменения души в зависимости от врожденных задатков и внешних условий, в которые она была поставлена. Но тогда смотрите, что получается. Ученый говорит: человек при рождении чистый лист. Чтобы понять, почему он стал таким, надо проследить процесс его воспитания и развития в тех условиях, в которые он был поставлен. Ему возражают: все зависит от души, и чтобы понять, почему душа с возрастом стала именно такой, надо проследить ее формирование и развитие. Так ведь это по сути одно и то же. Стоило ли огород городить, вводя в самом начале душу как некую промежуточную непонятную силу?

Не лучше обстоит дело и с исторической изменчивостью души. Тысячу лет назад Скандинавию населяли викинги, основным занятием которых были войны и грабеж соседей. Перебить всех монахов в монастыре или зарубить мечом ребенка они и преступлением не считали — вполне обыденное дело. Их потомки — шведы и норвежцы. Так вот, душа свирепого убийцы и душа современного мирного шведа, потомка викингов — это одно и то же? Вроде нет. Как и почему она изменилась? Начинаем прослеживать, как изменялась душа, определяющая внутренний мир народа, в зависимости от исторической обстановки … и приходим к историческому материализму.

Отодвигание вопроса

Объяснение через свойства души есть всего лишь отодвигание трудного вопроса и повторение его другими словами. Допустим, побывали на нашей планете инопланетяне и улетели, оставив робота-исследователя. Ученые наблюдают за его загадочным поведением, реакциями и ломают головы, стараясь постичь заложенные в нем алгоритмы. Почему в одном случае он избегает опасности, а в другом прямо-таки прет на рожон? Почему в одном случае он проявляет исследовательскую активность, а другом — совершенно равнодушен?

И тут появляется некто и заявляет: «У меня есть исчерпывающее объяснение. Все дело в том, что внутри этого робота имеется Управляющий Центр, заложенный Главным Конструктором. Именно Центр и диктует все непонятные реакции».

Формально все правильно. Но только он что-нибудь объяснил? Ровным счетом ничего, ибо сразу же возникает вопрос: какими алгоритмами руководствуется тот самый Центр? Проблема как была, так и осталась, только теперь ее обозначили немного другими словами.

Ломают себе головы ученые над вопросом: почему человек в иных случаях так непонятно себя ведет? Каким закономерностям или правилам он подчиняется? И тут появляется некто в рясе: «Все дело в том, что внутри человека помещается управляющий центр, именуемый душою и заложенный в него Высшим Творцом. Именно этот центр и определяет, почему человек ведет себя так, а не иначе».

Он что-нибудь объяснил? Ровным счетом ничего, ибо ответ тянет за собой вопрос: а чем же, какими правилами руководствуется этот самый управляющий центр, то есть душа, как он устроен и как он меняется или развивается?

Кроме того, возникает еще одна проблема: а где эта душа находится? Почему она не обнаруживается в человеке ни скальпелем, ни рентгеном, ни ядерным магнитным резонансом? Ах, она нематериальна! Но тогда каким образом нечто нематериальное может управлять вполне материальным объектом, каковым является человек? Или хотя бы его мозгом, состоящим из клеточек, взаимодействующих между собой также вполне материальным образом?

Рассуждения о душе вызывают у меня представление о деревенском мудреце, который на все вопросы односельчан наловчился отвечать следующим образом. «Почему самолет, такой тяжелый, летит и не падает?» — «Потому, — отвечает он важно, подняв палец в небо, — что его подъемная сила держит». Верно. Однако, если чуть призадуматься, то видно, что здесь опять же не ответ на вопрос, но всего лишь его отодвигание, так как следующий вопрос должен быть: «А каким же образом подъемная сила возникает?».

Увы! «Мы ленивы и нелюбопытны», как замечал с горечью А.С. Пушкин. Ленивы, когда надо хоть немного подумать, и задавать вопросы не хотим. А потому после того, как деревенский мудрец с должной важностью все объяснил вышеуказанным способом, то есть, назвал непонятным словом то, что ему самому непонятно, 99% его слушателей разойдутся, вполне удовлетворенные объяснением, успокоенные и преисполненные уважения к его знаниям.

С душой то же самое. Почему человек чувствует и действует так-то? Потому, — отвечают нам, важно подняв палец, — что его заставляет душа. Следующий вопрос должен быть: «А как душа устроена? И почему она заставляет действовать именно так и не иначе?» Но «мы ленивы и нелюбопытны». После того, как нам достаточно авторитетно сказали про душу, 99% остаются вполне удовлетворенными, хотя им ровным счетом ничего не объяснили, и все вопросы как были, так и остались.

Неведомая сила

В поучающих брошюрах и статьях на темы любви и семейной жизни часто встречаются чрезвычайно безапелляционные заявления типа: «Любовь пробуждает в человеке все самое положительное и, прежде всего желание сделать счастливым другого, стремление к вниманию, нежности, обмену мыслями и чувствами…». «Самоотверженная, преодолевающая препятствия любовь делает чудеса. Она пробуждает в человеке силы необъятные. Она раскрывает творческие возможности» — и многое другое в том же духе. Как ко всему этому относиться? Никак.

Ни одно из подобных заявлений никогда ничем не доказывается. Откуда люди берут, что любовь проделывает над человеком вышеописанные фокусы, — совершенно непонятно: ни социологических опросов, ни хотя бы статистической обработки любовных историй, почерпнутых из литературы. Кстати, художественная литература дает немало оснований для умозаключений прямо противоположных.

«Нет другого социального явления, которое породило бы столько разнообразных спекулятивных суждений, как проблема эмоциональных факторов формирования семьи, проблема половой любви. Именно в этой области чаще всего суждениям на уровне обыденного сознания придаются статус и форма непререкаемых научных истин»159, — сетовал еще в советские времена профессор З.И. Файнбург — и был совершенно прав. При этом частенько даже в пределах одного сборника статей одна непререкаемая научная истина напрочь отрицает другую.

К.Василев в упоминавшейся монографии «Любовь» писал: «Теоретические истолкования любви часто парадоксальны, противоречивы, взаимно несовместимы (любовь разумна - любовь безумна; любовь возвышает - любовь унижает; любовь дарует наслаждение - любовь приносит мучения; любовь обогащает - любовь опустошает). Принято считать, что в этих контрастных оценках каждый тезис может быть доказан одинаково убедительно»160.

Насчет «доказан», правда, сомнительно, но что к любому контрастному тезису можно подобрать сколько угодно литературных примеров — это уж точно. «Любовь пробуждает в человеке силы необъятные. Она раскрывает творческие возможности ...» Всегда? А вот Александр Адуев из «Обыкновенной истории» Гончарова пока не влюбился, усердно работал, переводил ученые статьи и писал стихи, влюбился — все бросил и предался «сладостной неге». Или у него любовь ненастоящая была? Вроде нет, полтора года с ума сходил, на дуэли стреляться собирался. Выходит, «силы необъятные» пробуждаются не у всех и не всегда? Тогда у кого и когда? Ответа нет. Так что же в итоге? В некоторых (неизвестно каких) случаях у кого-то (неизвестно у кого) любовь пробуждает силы необъятные. Но бывает и наоборот. Да, стоило бумагу тратить на подобные открытия... То же самое и со всеми другими категорическими утверждениями.

Особая сущность

Для каждого, кто пытается проникнуть в сущность любви, основная трудность состоит в объяснении, почему столь сильно меняется внутреннее состояние влюбленного человека и откуда возникает у него накал страстей. Способ, которым до сих пор решают означенную проблему, высмеивал еще К. Маркс в середине XIX века.

«Любовь ... есть жестокая богиня, которая, как и всякое божество, стремится овладеть всем человеком и не удовлетворяется до тех пор, пока человек не отдаст ей не только свою душу, но и свое физическое “я”». Это глубокомысленное изречение принадлежит давно забытому философу-идеалисту Э.Бауэру, но и в наши дни печатается немало ученых трудов, куда можно было бы потихоньку вставить эту цитату, убрав разве одно слово — «жестокая», — и никто при чтении никаких нестыковок не заметил бы.

Маркс, процитировав Э. Бауэра, вскрывает сущность продемонстрированного им умственного трюка: «… из любящего человека, из любви человека он делает человека любви, тем, что он отделяет от человека “любовь” как особую сущность и, как таковую, наделяет ее самостоятельным бытием. Посредством такого простого процесса, посредством такого превращения предиката в субъект можно все присущие человеку определения и проявления … преобразовать в фантастические отдельные существа и в самоотчуждения человеческой сущности»161.

Вместо того чтобы писать о том, как любовные страсти возникают и проявляются в человеке, любовь наделяют самостоятельным существованием вне человеческого организма и представляют ее то ли внешней силой, которая непонятным образом распоряжается человеком, то ли чем- то вроде вируса, который внедряется в мозг и берет управление им на себе. Анализ предикатов, то есть свойств влюбленного человека: его чувств, переживаний, поступков подменяется многословным высокопарным описанием действия фантастической отдельной силы под названием «любовь», которая в нем поселилась и «как и всякое божество, стремится овладеть всем человеком».

Этот довольно дешевенький приемчик призван изобразить глубокомыслие там, где его нет и в помине. Он действует, но лишь на умы, совершенно неподготовленные. По существу, наделение предиката самостоятельным бытием есть не более как повторение простейших наблюдений, но громовым голосом и с назидательно поднятым пальцем.

Представим себе знахаря, который даже не слыхал про вирусы, ничего не знает про анатомию, слизистую и воспаление. Он собирает вокруг себя слушателей и с апломбом вещает им: «Грипп есть вредная сила, которая, поселившись в человеке, вызывает жар, ломоту в костях, кашель и чихание». Нельзя не признать, что на кого-то его ученость произведет глубокое впечатление. Но что же он на самом деле сказал? «При гриппе наблюдаются жар, ломота и кашель». И ничего больше! Ни одного бита дополнительной информации.

Когда теоретик любви вещает: «Любовь пробуждает в человеке творческие силы, любовь возвышает, окрыляет» и т.п., он, в сущности, лишь повторяет с тем же знахарским апломбом простейшие наблюдения: в некоторых случаях некоторые влюбленные становятся творчески более активными, у них чаще наблюдаются благородные мысли и поступки, у них приподнятое настроение. Но напиши он именно так, впечатления большой учености не возникает, к тому же сами собой возникают неприятные вопросы: как и почему половое влечение к определенному лицу приводит к повышению творческой активности, эйфории и другим эффектам? Заодно появляются и сомнения: а Вы уверены, что творческая активность непременно повышается? Откуда Вы это взяли? А если в иных случаях понижается? Ответить было бы довольно сложно. Потчевать же читателя безответственными заявлениями гораздо проще, благо доказательств они не требуют: «Любовь развивает личность, делает ее мудрой и мужественной…» «Любовь не только конструирует человека как личность, но и является средством более глубокого (а потому и более точного) открытия реальности»162. « … Сила любви утверждает на земле Правду, Добро и Красоту». « … любовь не разрушает, а созидает, творит, утверждает и возвышает.»163. Все это из ученой книги «Философия любви».

Тот же самый автор, у которого любовь созидает и творит, чуть дальше пишет про ревность. Здесь уже все по-другому: «… Ревность рождается тогда, когда человек не уверен в себе и страдает каким-либо “комплексом неполноценности”»; « … ревность — неизбежное следствие чувства собственности на человека.»; « … ревность характерна для человека-эгоиста, рассматривающего других людей в качестве средства.»164. То есть, вполне нормальный подход: анализируется, отчего чувство ревности возникает в человеке, как оно связано с общественной моралью, какие качества личности способствуют ее возникновению. Нет бы и про любовь так же: отчего любовь возникает, какое отношение имеет к ней общественное устройство, как она проявляется в зависимости от личности. С любовью, однако, совершенно иначе: не чувство возникает в человеке, а любовь конструирует человека как личность.

Инопланетянин, читая вышеприведенные цитаты, совершенно точно замер бы в полном недоумении: «Стоп, стоп! Человек — это тело на двух ногах, снабженное мозгом. Любовь развивает личность. Любовь конструирует человека. Да что же это такое?! Медицинский аппарат с излучением? Нет? Так как же она воздействует на тело с мозгом, делая его мудрым и мужественным?»

Я уже утверждал и продолжаю утверждать, что все научные труды о любви имеют своей целью не поиск истины, но служение идеологии. А где идеология, там мозги отключаются за ненадобностью. Не так давно мы читали в газетах о том, как весь советский народ под руководством коммунистической партии семимильными шагами идет к победе коммунизма, а также сдавали бредовый экзамен по научному коммунизму. И — очень важно! — нелепостей особых при этом не замечали. Так надо! Так полагается писать.

С любовью то же самое. Читаем в научной книге о загадочной силе, которая утверждает на земле Правду, Добро и Красоту, которая конструирует человека — и несообразностей не видим. Потому что так надо. Так полагается писать.

Поэты и ученые

Больше всего писали о любви, разумеется, поэты и писатели. Но анализировать их высказывания в научной или научно-популярной книге также нет никакого смысла. Художественное мышление, художественная манера убеждать и научное мышление, научная аргументация — совершенно различные вещи. Если объяснять несколько упрощенно, то художник стремится воздействовать на чувства, а ученый обращается к разуму и всячески старается не допустить вмешательства чувств. Ученые это прекрасно понимают и никогда не пытаются подменять в своих печатных трудах доказательства восклицаниями и метафорами. С другой стороны, глупо и смешно будет выглядеть ученый, который полезет в анализ поэтических описаний с законами Ньютона, с квантовой механикой либо с термодинамикой, оттого они со своими физическими законами туда и не лезут.

У художников иначе. Родив особо звонкую фразу, придумав особо эффектное сравнение или особо яркую метафору, они зачастую полагают, что тем самым высказывают глубокую истину, вскрывают сущность. Это немного не так. В звонких фразах и ярких метафорах выражается не научная истина, а их субъективное отношение к вопросу, выплескивание эмоций, призванное вызвать соответствующий эмоциональный отклик у читателя. Писатель или поэт имеют на это полное право. Собственно, выказывать свое субъективное отношение и вызывать сопереживание — его хлеб, его обязанность. Не надо только путать эмоции с наукой — и все будет в порядке. К сожалению, там, где дело касается любви, подобная путаница скорее правило, чем исключение.

Вот, например: «Пожалуй, любовь — единственное на свете чувство, которое — хотя бы на время своего пылания — снимает все барьеры между мужчиной и женщиной. Поэтому любовь — это как бы разрешение загадки пола, но не словесное, “теоретическое”, а сердечное, “практическое” — чувствами, поведением, отношением друг к другу»165. Очевидно, здесь сплошные эмоции, а отнюдь не мысли. Пусть их оценивают собратья по перу и критики-литераторы, а ученому здесь делать нечего. Когда подобная тирада встречается в научном или научно-популярном произведении (откуда она и заимствована), самое разумное — пропустить ее мимо ушей.

Определения любви

В литературе разбросана масса определений, что же такое любовь между полами: «Любовь — это когда один человек без другого жить не может, когда он понимает другого», «Любовь — это чувство высокого эмоционального единства, которое поднимает человеческую душу на головокружительную высоту» и т.п.

Все эти определения объединяет то, что в них содержится попытка выразить сущность путем перечисления внешних проявлений. Любовь есть то, что проявляется описанным в определении образом. Однако ее проявления весьма разнообразны, а потому каждый вынужден высвечивать в определении какую-то одну сторону, одну черту — именно ту, которая ему лично особенно важна и дорога. Один, кто помоложе, у кого нет пока дел и обязанностей поважнее, напирает в основном на силу влечения: любовь — такое, мол, чувство, которое забирает человека полностью, без остатка; другой, расставшийся уже с юношеским мировоззрением, более ценит радости, которые она приносит: «Любовь — это восторг полного единства, слияния»; педагог, тот, естественно, постарается не вспоминать про тело и объятия и вообще держаться от них подальше: «Любовь — чувство, соответствующее отношениям общности и близости между людьми, основанное на взаимной заинтересованности и склонности»; молодая девушка, озабоченная поисками мужа, скорее всего, выберет определение, во главу угла ставящее верность до гроба, и так далее до бесконечности.

А в целом все они вызывают в памяти древнюю притчу о слоне и четырех слепцах. Четыре слепца решили узнать, как выглядит слон. Один из них ощупал ногу, другой — ухо, третий — хобот и четвертый — хвост. «Слон похож на колонну», — сказал первый. «На пальмовый лист», — заявил второй. «На канат», — возразил третий. «На метлу», — не согласился с ним четвертый. И все закончилось крупной ссорой.

Цель определений, о которых идет речь, — отделить определяемое от всего остального. Но только ничего хорошего с этой затеей не получается: все определения оказываются либо чересчур широкими, либо «дырявыми». В результате либо под определение подпадают, кроме любви, еще и дружба, а также материнские чувства и многое другое, то оно покрывает всего лишь некоторые виды любви, а большинство других ее видов из-под определения выскальзывают.

В нравоучительных книжках для выражения сущности или определяющий черты любви часто приводят изречение Сент-Экзюпери: «Любовь — это когда двое смотрят не друг на друга, а в одном направлении». Красиво. Однако, поскольку здесь не упоминаются сексуальные страсти, под определение прекрасно подпадает также и дружба. Или отношения престарелых интеллектуалов разного пола, которых секс давно уже не волнует.

«Починим» определение, введя в него дополнение насчет сексуальных страстей.

Но, во-первых, оно получается далеко не столь красивым, что было ранее, во- вторых, возникают новые вопросы: а если с сексуальными страстями смотрели в одну сторону всего лишь неделю, после чего спокойно разошлись, это любовь или нет?

Вносим еще одно дополнение. Так, теперь вроде бы все в порядке. Как вдруг вспоминается масса любовных историй, описанных в романах, когда несчастный герой безумно влюбляется в красивую дуру, да еще со скверным характером. Какое уж тут смотрение в одну сторону…

И так со всеми определениями.

Сверхмногозвенное определение

Ю.Б.Рюриков, «главный амуролог всея Руси», отругав — и вполне заслуженно — все прежние попытки выразить в едином определении сущность любви, выносит верховное суждение, каким оно должно быть: «Определение, которое было бы более или менее верным зеркалом любви, должно, видимо, быть сверхмногозвенным — равным сверхмногозвенности любви. В него должно входить очень большое и сложное переплетение мыслей, каждая из которых ухватывает один из множества лучей этого чувства, а все вместе, в единстве, вбирают в себя весь сноп этих лучей — все их переливы друг в друга — в их неразрывной цельности»166. То есть, попросту говоря, все известное про любовь — в определение через запятую.

Сверхмногозвенные определения исчерпывающим образом рассмотрел еще Гегель — тот самый, который, по мнению Рюрикова, «во многом теряет свою гениальность, блеск своего ума», «как только речь заходит о любви»167. Но только в отличие от своего критика он доказывал нечто совершенно иное: что предлинные определения — плод ума недалекого: «... Способ действия прежней метафизики состоял в том, что она приписывала предикаты предмету, который она должна была познать... Истинное познание предмета должно быть, напротив, таким, чтобы он сам определял себя из самого себя, а не получал свои предикаты извне. Если прибегать к приему предикатирования, то дух чувствует при этом, что такие предикаты не исчерпывают предмета. Восточные народы, стоящие на этой точке зрения, называют поэтому совершенно правильно бога многоименным, обладающим бесконечным числом имен. Душа не находит удовлетворения ни в одном из конечных определений, и восточное познание состоит поэтому в не знающем покоя отыскивании таких предикатов»168 .

Гегеля без определенной подготовки понять трудно, поэтому придется разъяснить цитату. Великий философ говорит здесь о том, что истинное познание предмета приходит только тогда, когда его рассматривают в развитии, прослеживая процесс его саморазвертывания. Если же заниматься только перечислением его предикатов, то есть определений, истинного понимания достичь никогда не удастся. И далее идет прямо про Рюрикова: душа чувствует, что предикаты не исчерпывают предмета, и восточное познание — одна из низших, по Гегелю, ступеней развития духа — состоит в не знающем покоя отыскивании все новых и новых предикатов. Чем Рюриков и призывает заниматься.

Зачем это нужно?

Чуть ли не каждый форум гуманитарного направления, открываемый в Интернете, немедленно поднимает вопрос о любви. Наиболее часто обсуждаемая там тема — поиски определения. Никому, однако, до сих пор найти его не удалось. Не удалось даже родить формулу, достойную сколько-нибудь серьезного обсуждения, что неудивительно по причинам, уже изложенным.

Как отличить любовь от всего лишь влюбленности — другая постоянная тема. И в ней достижения тоже невелики. Что также неудивительно, поскольку любовь имеет ту же самую основу, что и презираемые влюбленности с увлечениями и отличается от них лишь силой, степенью выраженности.

Этой точки зрения придерживаются самые известные в мире сексологи. У. Мастерс и В. Джонсон писали: «… Несмотря на то, что многие исследователи пытались определить границы любви, мы придерживаемся следующей точки зрения: “Единственное реальное отличие любви от влюбленности заключается в глубине испытываемого чувства и степени увлеченности другим человеком» (Уолстер и Уолстер, 1978)”»169.

Поистине интересно здесь другое: зачем люди вообще с таким усердием ищут определение любви, а также границу между нею и всякими влюбленностями. Тем более, что романная или романтическая любовь в определениях вовсе и не нуждается — все и так прекрасно знают из книг и из кино что это такое: стойкое захватывающее влечение к единственному лицу на сексуальной основе.

Дружба, к примеру, в человеческих отношениях значит не меньше чем любовь, да и встречается она почаще. Почему никто не жаждет узнать «абсолютное и окончательное определение» дружбы? И почему никто не ищет границы, разделяющей дружбу и приятельские отношения?

Бывают определения, условно говоря, философские и юридические. В первом стремятся выразить именно сущность, основные черты определяемого. Такие определения ничего не расставляют по полочкам, но они указывают направление, следуя которому можно придти к пониманию определяемого во всей его сложности и многообразии.

Юридические определения — именно для раскладывания по полочкам. Они имеют узко практическое назначение: как мерка для разделения поступков на наказуемые и ненаказуемые, осуждаемые и не осуждаемые, как отчетливое разграничение: где, когда и при каких условиях возникают права и обязательства.

На форумах ищется именно «юридическое» определение. В головах участников форумов, а также в головах авторов, пишущих про любовь, крепко сидит мысль, внедренная поколениями философов и поэтов: любовь качественно отличается от прочих видов отношений между полами, она возникает на иной основе, нежели пошлые влюбленности и увлечения. При этом морализирующие дяди и тети до сих пор твердят, что только любовь является моральным оправданием сексуального влечения, а тем более полового акта. Это же самое влечение и этот же самый акт, но без любви, в их представлении хоть и не преступление, но все же нечто пошлое и низменное.

Потому и жаждет юное и не очень юное поколение найти определение любви, чтобы иметь возможность применять его в качестве мерки: имею я моральное право на сексуальные страсти или я всего лишь пошляк? В каких случаях мои сексуальные действия допустимы и оправданы, а в каких — нет? В каких случаях их следует карать моральным судом, а в каких — оправдать?

Когда нет необходимости искать границу, за которой возникают права и обязанности, над «юридическими» определениями не бьются. Именно потому мало кого интересует и определение дружбы, и мудрствования на тему: чем дружба отличается от приятельских отношений. Но если бы в дружеских отношениях тоже возникла задача разграничения прав и обязанностей, если бы, к примеру, вышел закон, что настоящие друзья погибшего в катастрофе имеют право на компенсацию наряду с родственниками, непременно разгорелась бы жаркая битва на тему: что такое настоящий друг и чем он отличается от приятеля?

Любовными страстями между супругами общество тоже интересуется очень мало. Д.Байрон в «Дон Жуане» писал: «Никто в стихах прекрасных не поет Супружеское счастье; будь Лаура Повенчана с Петраркой — видит бог, Сонетов написать бы он не мог!».

Но если бы, к примеру, существовали представления, что при наличии между супругами страстной любви измены недопустимы, а при наличии любви обычной — морально оправданы, то с не меньшим энтузиазмом бились бы над определением страстной супружеской любви, и искали бы различие между любовью страстной и обычной с таким же усердием, с каким ищут различие между любовью и «всего лишь» влюбленностью.

С юридическими определениями, которые затрагивают нравственность, ничего хорошего не получается и получиться не может. В Госдуме, как и во всем мире, долго ломали голову над определением порнографии. Оно необходимо именно как мерка: приложили к книге, к картине или к фильму — и точно знаем: посадить автора за решетку или оставить его в покое. Ничего не вышло. И если бы попытались принять закон, что хорошему человеку полагается прибавка к пенсии или нагрудный знак, то с определением «хороший человек» немедленно и безнадежно запутались бы — совершенно так же, как давно и безнадежно путаются с «юридическим» определением любви.

КРИТИКА ТЕОРИЙ ЛЮБВИ>

Теории божественного происхождения любви в этой главе, да и вообще в книге рассматриваться не будут: верующему и неверующему спорить на подобные темы нет никакого смысла. Например, А.Шопенгауэр в 44-й главе своего главного труда «Мир как воля и представление» видит в половой любви проявление Мировой Воли, толкающей людей разного пола друг к другу в целях производства наиболее пригодного для мировых целей потомства. Но если вы не признаете существования мировой воли, то, понятно, вести дебаты о ее влиянии на отношения полов — пустая трата времени.

Известный российский философ В.С. Соловьев в статье «Смысл любви», хорошенько раскритиковав Шопенгауэра, предложил свое понимание происхождения любви: «Помимо материального или эмпирического содержания своей жизни, каждый человек заключает в себе образ Божий, т.е. особую форму абсолютного содержания. Этот образ Божий теоретически и отвлеченно познается нами в разуме и через разум, а в любви он познается конкретно и жизненно»170.

Итак, в любовных страстях, когда мы жаждем соединить слизистые оболочки губ (научное определение поцелуя), обхватить руками объект своей привязанности, раздеть его и уложить в кровать, мы тем самым познаем образ Божий: конкретно и жизненно. Хотя, припоминается мне, в такие моменты люди думают вовсе не о Боге.

«Бог творит вселенную из ничего, т.е. из чистой потенции бытия или пустоты, последовательно наполняемой, т.е. воспринимаемой от действия Божия реальные формы умопостигаемых вещей. человек для своего творческого действия имеет в лице женщины материал, уму самому равный по степени актуализации, перед которым он пользуется только потенциальным преимуществом почина, только правом и обязанностью первого шага на пути к совершенству…»171 Все это чрезвычайно глубокомысленно — но только для того, кто тоже верит в бога. А для неверующего здесь не более чем бессодержательный набор слов.

Дитрих фон Гильдебранд, признанный в католическом мире теолог, в своей книге «Метафизика любви» в самом начале 1-й главы под заголовком «Любовь как ценностный ответ» пишет: «Любовь в собственном и самом непосредственном смысле — это любовь к другому человеку, будь то материнская любовь, любовь ребенка к своим родителям, любовь к друзьям, супружеская любовь или любовь к Богу и к ближнему»172.

Но что же такое «ценностный ответ» в его понимании? « … Ценности в нашем смысле, и особенно квалитативные ценности, представляют собой отблеск бесконечной славы живого Бога - послание Бога, заключенное во всех сотворенных вещах, и совершенную, последнюю реальность в самом Боге, поскольку последний является сущностью справедливости, добра, любви»173 . Красиво. Однако для того, кто в Христа не верит, рассуждения про «любовь как ценностный ответ» — опять же не более чем набор слов.

Генетическая теория

Время от времени в журналах, а теперь и в Интернете раздается радостный вопль: «Я постиг загадку любви! Все дело в генетике! Любовь есть бессознательное влечение к наиболее подходящему партнеру по детопроизводству!»

В генетическое происхождение любви многие верят так твердо и заявляют о нем так уверенно, что можно подумать, будто кто-то занимался исследованиями и нашел научные подтверждения. Нет никаких подтверждений и не было никаких исследований на этот счет! Все сводится лишь к туманному предположению: раз так тянет к совокуплению именно с определенным лицом, значит, без генетики дело не обошлось.

Если кто и писал о роли генетики в амурных делах, то на самом деле речь шла всего лишь о сексуальных предпочтениях, от которых до любви — ограмная дистанция. О генетической теории любви можно будет говорить только тогда, когда удастся доказать, что мужчина со строго определенным генотипом испытывает мощное сексуальное влечение исключительно к женщине, имеющей также строго определенный генотип, и не испытывает ничего подобного ко всем другим генотипам. Никто таких доказательств пока не предъявил. И не предъявит.

Критиковать, по существу, нечего, а потому дальнейшие замечания по поводу генетической теории носят как бы превентивный характер, показывая, что такую теорию просто невозможно построить, не погрешив крепко против широко известных фактов.

Отдадим должное генетической теории: один фундаментальный факт, относящийся к любви, она вроде бы объясняет — насчет сексуальных страстей. Действительно, получается как будто складно: внутренний геноанализатор засекает объект, с которым можно произвести наиболее совершенное потомство, после чего включается на полную мощность могучий инстинкт продолжения рода, под действием которого самцы в животном мире готовы ринуться в драку и даже пойти на гибель. Но сопоставление с другими фактами порождает большие сомнения в этой стройной схеме.

Для начала проклятый вопрос: а что же это у дикарей любви не было? Именно у них любовные страсти должны были бы кипеть вовсю, поскольку ничто: ни деньги, ни социальное, ни семейное положение их генетическим стремлениям не препятствуют. Пока этот факт не объяснен, болтать о генетических предпочтениях как основе любви нет ни малейших оснований, и на соответствующей теории можно ставить крест. Но продолжим.

Красавица или красавец вызывают любовь у очень большого процента окружающих. Как это понимать — они подходят генетически ко всем сразу? Если любовь возникает, когда генетический ключик подходит к замку, то красота есть генетическая отмычка или «boss-key» — ключ, подходящий ко всем кабинетам?

И почему любовь всегда направлена только на одно лицо? В соответствии с рассматриваемой теорией, ко всем родным братьям или сестрам объекта любви мы должны испытывать одинаково сильное влечение, поскольку по генам они чрезвычайно близки друг к другу. Но ведь в жизни совсем не так. Сплошь и рядом вместо влечения наблюдаем полнейшее равнодушие, а то даже и антипатию. Это как же тонко должен быть настроен внутренний геноанализатор, чтобы отфильтровывать родных братьев или сестер как генетически отличных!

Судебные эксперты в наши дни устанавливают отцовство методом так называемой генетической дактилоскопии с надежностью порядка 99,99%. Но когда требуется дать заключение, кто из двух родных братьев является отцом данного ребенка, они за это дело не берутся — настолько схожи их генотипы. А влюбленный организм различия находит! Причем не с помощью ферментов и электрофореза, а по каким-то очень косвенным признакам. Последовательности ДНК должны проявиться во внешности, ведь иного способа оценить их нет.

Но тогда в Средние века любовь должна была совершенно зачахнуть и вовсю расцвести в XX веке. До XX века (по меньшей мере, большую часть времени) для наблюдения были доступны практически только лицо и кисти рук. При этом естественные очертания тела маскировались и искажались до неузнаваемости одеждой. Взглянем на модную картинку: хоть средневековую, хоть XIX века. Юбка с фижмами или «колокол», полностью скрывающая все, что ниже талии, хотя именно женские бедра и зад весьма сильно притягивают аналитические взоры мужчин. Корсет, загоняющий внутренние органы в грудную клетку, и совершенно искажающий естественные очертания женского тела. На голове замысловатое сооружение из собственных, но перекрашенных волос или парик. Лицо покрыто слоем штукатурки толщиной в палец.

В XX веке люди стали одеваться значительно легче, избавились от корсетов, занялись спортом, стали загорать на пляжах, выставляя для обозрения и, соответственно, для генетического анализа гораздо большие площади тела, да и макияж изменился в сторону большей естественности. Однако заметной положительной корреляции между процентом оголения и распространен¬ностью любви в обществе почему-то не отмечено.

И еще раз вернемся к дикарям. Они обходятся самым минимум одежды, а то и вовсе разгуливают голышом. Генетическому анализу, в отличие от европейцев, у них совсем ничего не препятствует. А любви нет.

Далее. Совершенно необъясним с точки зрения генетической теории и тот факт, что влюбляются чаще всего молодые в молодых. Пожилые в молодых влюбляются уже гораздо реже, а молодые в пожилых — редко чрезвычайно. В отношении женщин еще можно как-то выкрутиться, указав на падение с возрастом способности к рождаемости. Но ведь мужчина одинаково способен к зачатию и в 16, и в 60. Если женщина влюбляется именно потому, что встретила наиболее подходящий для ее оплодотворения генотип, то ее организму должно быть безразлично, сколько лет мужчине, поскольку генотип с возрастом не меняется. Однако в 16-18 лет почти каждый является объектом воздыханий со стороны прекрасного пола, а вот в отношении 60-летних такого не скажешь.

Все это особенно странно, если учесть, что у наших ближайших родственников — шимпанзе — как раз наоборот: молоденькие обезьянки никакого интереса у самцов не вызывают, а наибольшим успехом пользуются у них самки, по обезьяньим меркам совсем пожилые. Дж.Гудолл дотошно подсчитала, что «в 30 из 38 случаев самец из двух находившихся примерно на одинаковом расстоянии от него самок с полностью набухшей половой кожей выбирал для спаривания старшую.

Безусловно, некоторые старые самки пользуются среди самцов очень большой сексуальной популярностью. Мы окончательно убедились в этом, когда в 1963 году начался эструс у Фло, которой в то время было уже за тридцать. За нею буквально по пятам ходили до 14 взрослых самцов. То же самое наблюдалось и в 1976 году, когда у Фло снова возобновились половые циклы (в то время Фло спаривалась по 50 раз в день)»174.

Плохо с объяснением и четвертого факта. Ну, почувствовал один организм влечение к другому организму, наиболее подходящему, чтобы произвести с ним потомство. А идеализация и переоценка этого организма откуда и зачем? Каков ее психологический механизм?

И, наконец, самое больное место генетической теории. Это теория вероятностей. Если для того чтобы влюбиться, необходимо встретить лицо со строго определенными характеристиками, то следует очевидный вывод: чем больше у людей контактов с противоположным полом, тем больше шансов встретить свою генетическую «половинку», тем более распространенным явлением в данном обществе будет любовь. При этом если для влюбления только встречи с подходящим набором генов недостаточно, а надо еще что-то, значит, самого главного нам теория не сообщает, значит, это не теория.

У девушки, жившей в XIX веке в уездном городишке или у себя в имении, число знакомых мужчин подходящего возраста было весьма невелико: от силы человек двадцать-тридцать. И ничего, судя по романам, находили друг друга и влюблялись. Из этого неопровержимо следует, что в XX веке распространенность любви среди населения больших городов должна была резко подскочить, а в студенческих городках все поголовно просто обязаны ходить влюбленными.

В студенческом городке за годы учебы можно пообщаться не с двадцатью-тридцатью, а с тысячами лиц противоположного пола. Вероятность встретить подходящий набор генов в сравнении с предыдущими веками возрастает в десятки раз. При этом все живущие в студенческом городке имеют одинаковый социальный статус, каких-либо сословных преград не существует; все примерно одинакового возраста — самого подходящего для влюбления, обычно неженатые и незамужние, культурный и интеллектуальный уровень достаточно высок и также примерно одинаков; познакомиться, когда потянуло друг к другу, можно без особых церемоний. И если в прошлые века процент тех, кому посчастливилось встретить свое генетическое соответствие, составлял хотя бы 1- 2%, то здесь он неминуемо должен скакнуть до 100%. Однако на практике, несмотря на математические выкладки, вероятность обрести любовь для студентки, живущей в студенческом городке, составляет отнюдь не 100%; она лишь незначительно выше, чем в родном городишке, где, несмотря на очень ограниченный выбор, тоже вовсю влюбляются.

Другой очевидный математический вывод: в прошлые века испытать любовь дважды в течение жизни было крайне маловероятно, а трижды или более — практически невозможно. Логика здесь очень простая. Вероятность найти на улице кошелек с деньгами очень мала. Но чтобы один и тот же человек через год-другой повторил свое достижение — это совсем уж невероятно. Про три находки молчу.

Допустим, для девушки генетически подходит в среднем один мужчина из трех тысяч. Тогда, если она, будучи в девицах, познакомится с тридцатью мужчинами, вероятность влюбиться, то есть вероятность того, что среди ее знакомых окажется тот самый, составляет для нее 1%. Но вероятность нахождения в группе из 30 мужчин двух генетически подходящих, равна уже 0,01 х 0,01 = 0,0001, т.е. 0,01%.

В романах, однако, две-три любови, пережитые героем, — совершенно обычное дело. Пусть теория попробует объяснить этот феномен. Когда объяснит, а также ответит и на другие поставленные перед ней вопросы, тогда и будем с ней считаться.

Феромоны

В конце XX века модной стала также феромонная теория, утверждающая, что генетический анализ осуществляется по запаху тела. Но и эта никакими опытами не подтвержденная гипотеза на уже поставленные вопросы ответов все равно не дает. Все возражения и сомнения по поводу генетической теории полностью относятся и к ней. Единственный ее плюс в том, что она объясняет, почему нет взаимосвязи между степенью оголения, принятой в обществе, и распространенностью любви. Зато она порождает новые неувязочки с фактами.

В Средние века люди совершенно перестали мыться. «Век элегантности был в то же время и веком отвратительной нечистоплотности. Люди совершенно разучились рационально умываться. Людовик XIV довольствовался тем, что по утрам слегка обрызгивал руки и лицо одеколоном — этим ограничивался весь процесс умывания. Зато от него и воняло на десять шагов так нестерпимо, что могло стошнить, как ему однажды в минуту раздражения заявила г-жа Монтеспан»175. При этом и мужчины и женщины нещадно поливали себя духами. Учуять естественный запах тела среди вони и духов было весьма проблематично, следовательно, любовь в те времена должна была прекратиться совсем. Однако, влюблялись ведь!

Под веком элегантности немецкий ученый Э. Фукс в своем почтенном трехтомном труде «EROTICA» разумеет эпоху абсолютизма во Франции, когда правил «король-солнце». Вся эта эпоха — сплошь любовные истории. В XX веке мыться стали чаще, парфюмерией стали злоупотреблять меньше, что, тем не менее, роста любви не вызвало.

Теория идеала

Довольно распространена — опять же без всяких на то оснований — точка зрения, в соответствии с которой любовь возникает, когда люди встречают свою «половинку», свой идеал. Иногда ту же самую мысль оформляют более наукообразно: человек формирует для себя определенный образ. При встрече с лицом противоположного пола, соответствующим заданному образу, вспыхивает любовь.

Назовем это для краткости теорией идеала. Ее активно поддерживают мамы и бабушки, а также педагогические круги. Но никто до сих пор не попытался подтвердить ее научными методами, хотя это было бы совсем нетрудно, и в результате получилась бы вполне приличная диссертация.

Каждый год на первые курсы университетов и других учебных заведений приходят миллионы студентов и студенток. Не составило бы никакого труда провести среди них опрос: опишите образ той (или того), в кого вы могли бы влюбиться. Опрос этот совершенно безобидный, ответят на него с охотой и организовать его куда проще, чем добиться, например, разрешения на проведение анкетирования по поводу сексуального опыта. А года через два- три среди тех же самых лиц проведем еще один опрос и поинтересуемся: не случилось ли им за истекшее время влюбиться и в кого именно? И если будет обнаружено совпадение, что каждый раз они влюблялись именно в тех, чей образ нарисовали при первом опросе, получится подтверждение теории идеала.

Многие влюбляются в жизни не один, а два и более раз. Если теория идеала верна, объекты влюбления у них всякий раз должны быть схожими. Опросим достаточно большую группу людей на предмет их любовного опыта (не сообщая им о цели опроса!), попросим описать тех, в кого они влюблялись, и если описания всякий раз совпадают, опять же получаем для своей теории хорошее подтверждение. Если трудно организовать интервью с живыми людьми, то, считая художественную литературу отражением жизни, можно попытаться проанализировать романы или — еще лучше — мемуары.

Подобные исследования никем никогда не проводились по той простой причине, что и художественная литература, и жизненный опыт на каждом шагу опровергают теорию идеала. Вот, пожалуйста, два литературных примера. Герой «Обыкновенной истории» И.А.Гончарова влюблялся трижды. Первый раз его избранницей была деревенская простушка из бедной семьи. Второй раз — петербургская аристократка: юная цветущая барышня, веселая, кокетливая, из тех, однако, кто от любви головы не теряет и про свои интересы не забывает. Третья любовь — вдова двадцати четырех лет: хрупкая, чувствительная, нервная, склонная к самоотдаче, во имя любви готовая на все. Ну и где тут заранее определенный образ?

Еще более убедительный пример найдем у А.И. Герцена в повести «Кто виноват?». Любонька вышла замуж по любви. Старый мудрый доктор, друг их семьи, отговаривал ее будущего мужа: «Не пара тебе твоя невеста. Ты — невеста, а она — тигренок, который еще не знает своей силы». Через несколько лет она влюбляется снова — в разочарованного аристократа, полную противоположность мужу и по характеру, и по внешности.

Если ее идеалом был светский лев, чего же тогда она влюбилась в своего мужа? И наоборот. Подобные истории — приговор теории идеала.

Можно получить некоторую надежду выкрутиться, если предположить, что образ способен со временем меняться. Действительно, у безусого юнца, а впоследствии у зрелого, умудренного опытом мужчины идеальные образы могут различаться. Но молодежь нередко влюбляется с интервалом в полгода, а то и меньше. Ромео, который в теориях любви то же самое, что муха-дрозофила в генетике, влюбился в Джульетту днем, будучи еще утром по уши влюбленным в Розалину. Джульетта — открытая пылкая натура, Розалина — скрытная холодная святоша. Очень уж подозрительно выглядит идеал, способный измениться за столь короткое время. Столь же подозрительно выглядит потому и вся теория идеала.

О любви на протяжении нескольких последних веков исписаны горы бумаги. За это время вполне можно было бы выявить хоть какие-то закономерности насчет идеалов. Однако никаких правил до сих пор так и не установлено, кроме одного: чаще всего влюбляются в молодую смазливую мордашку при хорошей фигуре. Когда мордашка с фигурой имеются, все остальное в их обладателе отступает на второй и на третий план.

Типичная жизненная ситуация. В женском молодежном коллективе появляется писаный красавец, ничем не выдающийся, однако приличного поведения и без отталкивающих черт характера. Половина девушек немедленно в него влюбляются: вздыхают, страдают, соперничают, ревнуют. Со временем он уходит либо женится. Девушки успокаиваются и влюбляются в других, не столь красивых, но устраивающих их своим характером и другими качествами.

Анализируя эту историю на базе теории идеала, пришлось бы признать, что в хорошеньких девичьих головках помещаются, по меньшей мере, два заранее установленных образа: «1) если он красавец, все остальное в нем не имеет значения, 2) если он обычной внешности, то обязан иметь определенный, устраивающий меня набор качеств». А учитывая готовность, с какой девушки влюбляются в знаменитостей и в сынков олигархов, есть все основания допустить одновременное существование в одной голове и трех, и четырех идеалов или образов: для красавцев, для знаменитостей, для богачей и для простых смертных.

Попробуем теперь приложить теорию идеала к объяснению фундаментальных фактов, о который речь шла в начале главы. Вопрос первый: почему при родовом строе люди не создавали себе идеалов и не влюблялись в соответствии с ними? Ответа нет, следовательно, на теории опять же надо ставить крест.

Вопрос второй: могут ведь встретиться одновременно два лица, вполне соответствующих идеалу. Почему же не возникает одинакового влечения к обоим сразу? Из самой теории запрета любить двоих не вытекает. Потому что запрещено существующей моралью? Но тогда мы имеем не теорию, а в лучшем случае полтеории плюс сомнения: если мораль в состоянии полностью подавить влечение к одному из идеально подходящих лиц, тогда, может, именно мораль, а вовсе не образ и порождает влечение к единственному лицу?

Вопрос третий. Ходит по земле мужчина, испытывает некоторое сексуальное влечение ко всем привлекательным женщинам, которых видит вокруг себя. Влечение преходящее, достаточно слабое, чтобы с ним можно было сладить без особых усилий. Это нормальное состояние каждого здорового мужчины. Вдруг он встречает женщину, чей образ совпадает с заранее придуманным им образом. С этого момента мужчина озабочен только одной мыслью: «не могу жить, пока не уложу ее в свою постель», и чтобы добиться своей мечты, он готов идти на любые жертвы и даже на смертельный риск.

Объяснить бы надо происшедшую с ним метаморфозу. Это же самое интересное в теории любви. Можно строить самые различные предположения. Вариант первый: при встрече с идеалом происходит усиленный вброс в кровь половых гормонов. Вариант второй: общий гормональный фон не меняется, но сексуальное влечение, ранее подавляемое, с помощью встреченного идеала освобождается от тормозов. В любом случае необходимо, во-первых, найти объяснение взрыву страстей, во-вторых, связать его с образом. Ни того, ни другого до сих пор никем не сделано.

Ну и наконец, все, что было написано о вероятностях для генетической теории, полностью относится и к теории идеала.

Культурная теория

Эта теория учит, что любовь появляется в результате возрастания культурного уровня общества. То есть, культурный человек обязан любить в отличие от некультурного. Ее никак не аргументируют, ее просто провозглашают. Разбирать вроде бы нечего, но именно с позиции культурной теории написана, например, статья «Любовь» в Большой Советской энциклопедии. Академики с мировыми именами, входившие в редколлегию издания, получается, тоже были ее сторонниками, во всяком случае, не возражали против нее.

Начнем с того, что даже самый беглый взгляд на историю не дает ни малейших оснований связывать любовь с уровнем культуры. Древняя Греция — эпоха величайших культурных достижений. А любовь занимает в ней очень скромное место. До сих пор даже нет полного согласия, наблюдалась ли в той культуре любовь вообще, и особенно индивидуальная половая любовь, то есть, влечение именно к определенной личности. Что есть в античной лирике, так это описания бурных страстей, где возлюбленные — всегда гетеры, то есть проститутки; их имена меняются в каждом абзаце, а то и вовсе перечисляются через запятую.

Пришло Средневековье — бесконечные войны и грабежи, время, когда грамотный священник был редкостью, а любимое развлечение народа — публичные пытки и казни. И тут-то индивидуальная половая любовь расцветает.

Сравним культурный уровень удалого забулдыги-гусара, постоянного героя любовных историй прошлого, и современного офицера: ракетчика, летчика, подводника — с обязательным высшим образованием в окружении сложнейшей электроники. Еще лучше — сравним культурный уровень современной студентки и купеческой либо чиновничьей дочки в небольшом городишке: бездельницы, запертой в четырех стенах, в жизни не видевшей ни театра, ни книжки, ни даже телевизора, вынужденной изо дня в день слушать одни и те же идиотские разговоры окружающих.

До каких же высот, в соответствии с теорией, должны были бы скакнуть любовные страсти у наших современников! Однако не скакнули. Правда, любовной статистики в прошлых веках не вели, как не ведут ее и сейчас, так что объективно уровень страстей не сравнить, но почему же тогда читательницы постоянно жалуются в газеты и журналы: где настоящая любовь? А советский профессор, уже в 70-е годы прошлого столетия, обеспокоенный тем, что «распространены скептические и негативно окрашенные оценки и прогнозы, провозглашающие чуть ли не гибель эмоционального мира человека, возврат чистой зоологии в его любовных эмоциях ...»176, вынужден доказывать и успокаивать: «... Эмпирический материал позволяет, по нашему мнению, достаточно уверенно сделать вывод, что негативные оценки ряда социологов и философов относительно будущего любви выглядят на сегодняшний день по меньшей мере преувеличенными».177. Может, он и прав. Но только когда явление в фазе расцвета, взлета, каким ему надлежит быть согласно «культурной» теории любви, социологи и философы мрачных оценок насчет его будущего, как правило, не высказывают.

Культурная теория, в сущности, представляет из себя не что иное, как набор бессодержательных высокопарных заклинаний: «История общества, социально-трудовая деятельность, общение, искусство подняли. биологические инстинкты до уровня высшего нравственно-эстетического чувства подлинно человеческой любви. Половая любовь, по Марксу, есть своеобразное мерило того, в какой мере человек в своем индивидуальном бытии является общественным существом. В результате процесса социализации, приобщения к исторически сложившейся культуре, на основе выработанных в обществе норм и ценностей человек и любит и находит способы удовлетворения этого чувства» 178.

Это нам прояснили вопрос происхождения любви. Но не потрудились объяснить, с чего это «высшее нравственно-эстетическое чувство» требует непременно одного-единственного объекта. В дружбе или общении, в противоположность любви, «нравственно-эстетически развитая личность» отнюдь не склонна замыкаться только на одном лице. Наоборот, она с равным удовольствием стремится к общению со многими, и если бы кто-то заявил: «Хочу говорить об искусстве только с ним одним, и никто другой, каким бы тонким ценителем он ни был, мне не интересен» — такой настойчивости не поняли бы.

БСЭ утверждает, что любовь появилась лишь в Средние века. Так почему же? Почему не раньше и не позже? И почему «социально-трудовая деятельность, общение и искусство» направили биологические инстинкты на одного человека, а не на группу лиц? Эти вопросы даже не ставятся, а потому искать ответы на них в рамках культурной теории совершенно бесполезно.

А с сексуальными страстями вообще получается анекдот. БСЭ согласна с тем, что любовь «имеет свои биологические предпосылки у животных, выражающиеся в родительских и половых инстинктах, связанных с продолжением и сохранением рода. Любовь включает в себя жизнеутверждающие инстинкты и влечения “живой плоти” и даже немыслима без них ни в своем генезисе, ни по существу» 179. Теперь проведем эксперимент: выбросим эти фразы из текста и заменим их противоположным утверждением: «половая любовь не имеет никакого отношения к инстинктам продолжения рода». И прочтем статью снова. И ни разу не споткнемся, не встретим в тексте никаких противоречий.

«Любовь выявляется в ее устремленности не просто на существо иного пола, а на личность с ее уникальностью, которая выступает как нечто необычайно ценное благодаря своим эмоционально-волевым, интеллектуальным, моральным и эстетическим качествам, как бы восполняющим то, чего “не хватает” любящему человеку»180. Очень хорошо. Но почему же так хочется оказаться с этой необычайно ценной личностью под одним одеялом? Тот же самый вопрос задавал еще Л.Н.Толстой:

«– Но вы все говорите про плотскую любовь. Разве вы не допускаете любви, основанной на единстве идеалов, на духовном сродстве?

— Духовное сродство! Единство идеалов! Но в таком случае незачем спать вместе (простите за грубость). А то вследствие единства идеалов люди ложатся спать вместе»181.

Для того чтобы разделаться с теорией, достаточно указать хотя бы некоторые факты, которые она объяснить не в состоянии. Но что сказать про теорию, которая фактов попросту не замечает, да еще и противоречит им?

Триангулярная теория

Была разработана ученым из США психологом Р. Стернбергом и к настоящему моменту стала довольно популярной. Только это вовсе не теория. Это попытка первоначальной классификации накопленного материала и не более того.

Стернберг считает, что любовь складывается из трех компонентов, которые он для наглядности располагает по углам треугольника: «Эти компоненты — интимность (верхняя вершина треугольника), страсть (левая вершина у основания треугольника) и решение/обязательство (правая вершина у основания треугольника»182. Тогда в соответствии с таблицей «Таксономия видов любви»183 романтическая любовь = интимность + страсть, роковая любовь = интимность + решение/обязательство, и, само собой разумеется, совершенная любовь = интимность + страсть + решение/обязательство.

Теория там, где вскрывается происхождение явления и объясняются факты. От того, что нам представили романтическую любовь в виде суммы интимности и страсти, стало яснее, почему в доклассовом обществе ее не было? Ведь интимность, то есть теплые дружеские чувства, была там хорошо известна, а страстей — вообще хоть отбавляй. Равным образом разноска компонентов по углам треугольника не дает ответа на вопрос, почему чувство, возникшее от сложения компонентов, оказываются направленным на одно лицо. Ничуть не проясняется также, почему сложение интимности со страстью дает столь странный эффект как сексуальная переоценка и идеализация объекта.

Триангулярная теория близка к теории трех влечений, о которой речь впереди. Приняв в качестве одного из компонентов решение/обязательство, Стернберг сделал шаг в правильном направлении, да только сам этого не понял.

Биосоциальное единство

Среди книг более или менее научного характера о любви, изданных в нашей стране, монография К. Василева «Любовь» выглядит самой солидной: и по объему, и по содержанию. В ней есть несколько хороших глав, например, «Мнимая платоническая любовь», «Союз духа и тела», в которых автор убедительно доказывает неразрывную связь между самой возвышенной любовью и половой потребностью; для описания различных аспектов и нюансов взаимоотношений между полами он привлекает богатейший литературный материал, так что его книга, как совершенно справедливо сказано во вступительной статье, «является прежде всего своеобразной антологией высказываний о любви известных творцов искусства, философии и науки, политических деятелей, классиков марксизма-ленинизма...»184 Но «проникнуть в сущность этого явления» К. Василеву не удалось. Пока он просто описывает и комментирует — вполне разумно, однако стоит ему обратиться к сущности — сразу начинаются разброд и шатания мысли.

В самом начале К. Василев признает: «Исследования и наблюдения показывают, что движущей силой и внутренней сущностью любви является половое влечение мужчины и женщины, инстинкт продолжения рода»185 Запомним: движущая сила и внутренняя сущность любви — инстинкт продолжения рода. Это повторяется в разных вариациях много раз: «Исследования и наблюдения показывают, что чувство любви имеет специфическую биологическую основу. Оно находится в функциональной зависимости от состояния и деятельности половых желез, от общей активности и жизнеспособности половой системы»186. «Но истинная любовь (то есть такая любовь, которая влечет за собой взаимную идеализацию определенного мужчины и определенной женщины) возникает на основе полового влечения, на основе инстинкта»187.

Однако очень скоро основа превращается всего лишь в компонент: «Любовь как целостное переживание складывается из разнообразных компонентов. Глубинную основу любви составляют биологические (половое влечение, инстинкт продолжения рода) и социальные (общественные связи, эстетические и нравственные переживания двух людей, стремление к интимной дружбе и пр.) компоненты» 188. При этом «Отдельные компоненты любви могут быть внутренне присущими ей и привнесенными, то есть не имманентными».189

Затем у любви появляется вторая основа: «Исследование любви неминуемо должно продвигаться от биологической ее основы к социальной…»190. И далее превращение основы в компонент и обратно происходит чуть ли не каждой странице.

Заявив о происхождении любви из полового влечения и доказав, что даже самые платонические чувства без полового влечения все же не обходятся, Василев разбирает вопрос, есть ли любовь у животных, приходит к выводу, что — нет, и, наконец, приближается к главному пункту: «Социальность любви». Очень хорошо. Осталось последнее: объяснить, каким образом у человека, который «является продуктом общества, его условий ... существует как выражение, как практическая реализация социальных отношений»191, его половая потребность выливается в форму влечения к единственному лицу, с чего бы накаляются страсти, а также возникает идеализация и переоценка. Заодно, конечно, надо бы объяснить, почему так было не всегда и началось лишь с классового общества.

Так почему же все-таки? Потому, что «человек дополняет силу инстинкта величием и красотой своего сознания. Таким путем образуется образуется особая биосоциальная структура взаимоотношений»192. Все. В дальнейших рассуждениях, под пунктами от 1 до 9, лишь пережевывается и многократно повторяется то же самое.

Так, п. 2 гласит, что «только человек вносит в половые отношения мораль»193. П.3: «Любовь развивается как особая эстетизация отношений между мужчиной и женщиной»194. П.4: «Любовь представляет собой социальное явление, поскольку она в конечном счете порождает социальные последствия»195.

«Любовные чувства, несомненно, возникают на базе взаимодействия инстинкта воспроизводства с социальной средой»196. Начинает Василев совершенно правильно, хотя большой заслуги его в том нет: по-другому, собственно, и нельзя. Дело за малым: показать, как они возникают, почему взаимодействие инстинкта и среды выливается в такие чувства.

Да, в знакомой нам социальной среде ее взаимодействие с инстинктом воспроизводства иной раз выливается в форму влечения к одному лицу. Хотя у множества других людей, весьма развитых эстетически и не обделенных красотой сознания, этого не происходит. А в другой социальной среде — на Самоа или на Тробрианских островах — тот же самый инстинкт приводит к совершенно иным отношениям и совершенно иным чувствам. Объяснить бы надо, отчего так. Но именно этой-то «малости» у Василева и нет, то есть нет и содержания.

Вопроса, почему любви не было в доклассовом обществе, Василев не касается. Для рассуждений о значении косметики в любовных делах место в книге нашлось, и немало, а для такого «пустяка» — нет.

Почему влечет только к одному, только к одной? Этой фундаментальной проблеме Василев посвящает ровно три фразы, из коих третья повторяет другими словами первую: «Никто не может любить глубоко, самоотверженно, страстно одновременно двух или трех человек. Это неизбежно приводит к психическим сдвигам, ставит человека перед трудной альтернативой, рассеивает общий поток чувств. Любовь требует прежде всего концентрации внимания человека на одном объекте и гармоничной целостности переживания»197.

Психические сдвиги и трудная альтернатива — вовсе не причины, вследствие которых возникает влечение к единственному лицу, а результаты, к которым приводит нарушение этого правила. Так что все объяснение сводится к одному: «рассеивается общий поток чувств». Ну и что? Когда родители любят своих детей, общий поток чувств тоже вроде бы рассеивается, да ведь любовь к каждому ребенку от этого меньше не становится: нельзя сказать, что если в семье пятеро детей, то каждого из них любят в пять раз меньше, чем единственное дитя.

Три влечения

Книга Ю.Б.Рюрикова «Три влечения», впервые изданная в 1967 году, немедленно стала очень популярной. Ее часто цитируют, несколько раз переиздавали. Многие считают, что Рюрикову удалось, наконец, подобраться к пониманию любви с научной точки зрения. Сам он тоже так считает. Студенты в рефератах на любовную тематику неизменно указывают «Три влечения» в числе научных источников.

Значительная часть книги Рюрикова посвящена пересказу старинных теорий любви. Эта часть наиболее интересна и содержательна, так что если бы Рюриков только ею и ограничился, ничего другого, кроме как благодарности за полезную работу, высказать ему было бы нельзя. Тем более, что в нашей стране он первым поднял эту тему.

Некоторые главы, например те, в которых говорится о нашем отставании в области полового воспитания, о ханжестве и нудном морализаторстве, небесполезны даже сегодня, а в семидесятые годы прошлого века их вполне можно было назвать смелыми. Но к пониманию наблюдаемого в обществе явления, именуемого «индивидуальная половая любовь», эта публицистика ровным счетом ничего не прибавляет.

Связного, последовательного изложения, что же такое, в сущности, любовь между полами, у Рюрикова нет. Свои соображения он предпочитает высказывать в виде отдельных замечаний и небольших отступлений. Совокупность отступлений и замечаний, сопровождающих примеры из художественной литературы и комментирующих теории прошлого, он, видимо, и называет «черновиком нового научного подхода». На самом же деле там нет ни науки, ни единого подхода, ни сплава, а есть только эклектическая мешанина, щедро сдобренная изящной словесностью «в ключе напыщенного общесловия» вроде: «... Любовь — это не только любовь, а еще и свобода, и истина, и красота, и добро, и справедливость. И когда человек любит, он не только любит — он обретает какую-то свободу, добывает какую-то красоту, творит какое-то добро, постигает какую-то истину»198.

Да, о любви обычно так и пишут. И если пишут писатели или поэты — никаких возражений. Но в черновике научного подхода все же уместнее были бы мысли, а не восторги, метафоры или поэтические образы.

Предположим, психолог написал книгу о равнодушии, которое люди так часто проявляют по отношению друг к другу. Но вместо мыслей: почему равнодушие возникло, почему раньше его не было, а сейчас оно есть, в каких формах оно проявляется, как человек видит его в самом себе и как оправдывает его перед собой — вместо всего этого только эмоции, только негодование по поводу равнодушия, красочные сравнения и смелые метафоры. Так вот, каким бы прекрасным языком ни была написана книга, как бы эффектны ни были сравнения, всякий ученый все же назовет ее чистейшим пустословием и посоветует автору не путать впредь беллетристику с наукой, а выбрать что-нибудь одно.

От того, что Рюриков назвал любовь оазисом в гремящем пепелище войны, приравнял ее к свободе, истине, красоте, добру и справедливости, сущность ее ничуть не прояснилась. Но если из его высказываний о любви исключить литературные красоты: то, что обращено к чувствам, и оставить только то, что обращено к разуму, наберется в общей сложности едва ли с десяток страниц.

Основная теоретическая позиция Рюрикова при рассмотрении любви сводится к следующему: «Любовь — как бы внутренняя тень человека, и то, какая она, зависит от того, какой он. Любовь — и тень тех условий, в которых живет человек, и как жизнь ростка зависит от почвы, в которой он сидит, так и жизнь любви зависит от ее почвы, от ее среды. Эта двуединая призма позволяет уловить всю сложность любви, всю ее зависимость от человека и общества, от людской психологии и от эпохи»199.

Интересно, много ли найдется тех, кто решился бы утверждать, что любовь одинакова у всех людей, во все времена, при любом общественном строе, в любой культуре? Рюриков глубокомысленно, с выделениями курсивом, провозглашает совершенно очевидную мысль, торжественно присваивая ей звание двуединой призмы.

«У любви есть как бы две ипостаси, два измерения: внутреннее — любовь-чувство, любовь-состояние — жизнь сердца, психологическая материя любви; и внешнее — любовь-отношение, жизненные связи любящих, нравы и обычаи любви. Любовь-чувство прямо зависит от человека — от его исторического типа, от склада его психологии и биологии; от среды, общества она зависит косвенно, опосредствованно — только через человека.

Любовь-отношение прямо зависит, во-первых, от среды, общества, во-вторых, от человека — от его исторического типа, его психологии и биологии. Только такая вот сложная методология ухватывает всю сложность любви, всю ее непростоту и запутанность, только она умеет схватывать все лабиринты пружин, которые правят любовью»200.

Жизнь людей, их отношения отражаются в их сознании в виде чувств, переживаний. Сами эти отношения в целом, в главном определяются общественным устройством, а в частностях — человеком, его психологическими и биологическими особенностями. Поскольку чувства возникают в индивидуальном сознании, их конкретная форма зависит от этой индивидуальности: от взглядов, склада ума, жизненного опыта.

Рюриков так ухитряется изложить самые простые вещи, что очевидный и опять же единственно возможный подход превращается у него в таинственную и сложную методологию, додуматься до которой — большое достижение.

Теперь, после того, как торжественно провозгласили — и запутали — некоторые азбучные истины, следовало бы перейти к главному: объяснить, как именно любовь-отношение зависит от среды, общества, а любовь-чувство — от человека, его исторического типа, склада его психологии и биологии. Или, в переводе на обычный язык, каким пользуются в общественных науках, объяснить происхождение и развитие любовных отношений, которые, как признает сам Рюриков, существовали не всегда, показать их зависимость от среды, рассмотреть формы их отражения в индивидуальном сознании, связать их с чертами характера, с положением человека в обществе, с его системой взглядов и т.п.

«Любовь — явление не социальное, а социально-биологическое и социально-историческое, — начинает демонстрировать действие своей двуединой призмы Рюриков. — Поэтому она зависит от общественно-исторической почвы по-особому — через психологию человека (которая, конечно, имеет социально-исторический характер). Любовь — как чувство — это общечеловеческое родовое чувство. В своем внутреннем измерении, психологии, она не имеет классового характера, а имеет характер социально-исторический. Классовый характер — у “внешнего” измерения любви, у любви-отношения: у нравов и обычаев любви, у ее жизненных форм, у житейских отношений людей. Только через них — опосредствованно — идут классовые влияния на само чувство любви, да и то не на психологическую материю этого чувства (тут они идут через человека), а на его протекание, его судьбы. Это, видимо, и есть диалектико-материалистическая призма, через которую в истинном свете видны социальные корни любви»201.

Любовь — «явление социально-биологическое и социально-историческое»; психология человека «конечно, имеет социально-исторический характер». Логично бы заключить отсюда: любовь, в конечном счете, порождается социальными причинами. Ан нет: «любовь — явление не социальное». Понять такое непросто, если вообще возможно. Кстати, о какой именно любви идет речь? Если о любви-отношении, получается нечто несообразное: сначала нам сообщают, что она «прямо зависит, во-первых, от среды, общества», затем — что она явление не социальное, что она зависит от общественно-исторической почвы по-особому, через психологию и, наконец, что она имеет классовый характер.

Если же в первой фразе говорится о любви-чувстве, получается еще хуже: сначала мы узнаем, что любовь-чувство зависит от исторического типа человека, его психологии, которая имеет социально-исторический характер, затем — что это явление хоть и биологическое и психологическое, но все-таки социальное, и в завершение — что «Любовь — как чувство — это общечеловеческое родовое чувство». Нет уж, что-нибудь одно: либо социальное, зависящее от исторического типа, либо общечеловеческое родовое.

«Что такое общечеловеческие родовые свойства людей? — вопрошает Рюриков и сам отвечает. — Наверное, не только любовь, не только гуманизм, не только тяга к творчеству, к свободе, к красоте, к дружбе, к общению с другими людьми. Наверное, это и стремление к универсальности, к полноте жизни, к многостороннему и цельному союзу с другими людьми»202.

«Теперешний человек — существо как бы “видовое”, не родовое, ибо человечество далеко не стало единым родом; оно разделено на “виды” — нации, классы, социальные группы, отряды, которые занимаются только физическим или только умственным трудом, только производством или только управлением. В этих условиях в людях больше развиваются “видовые”, чем родовые свойства, сильнее звучат классовые, национальные, профессиональные, чем общечеловеческие качества. Но истинная, идеальная сущность человека — в его родовой, а не “видовой” принадлежности, в том, что он представитель всего человечества»203.

«”Чисто” родовым существом — причем первобытно родовым — человек был, наверное, недолго: на заре родового строя, до того, как его жизнью стало править жесткое разделение труда. Потом человек стал сплавом родовых и видовых свойств. Родовое часто жило в нем в видовой форме, выступало в видовом проявлении. Но, пожалуй, не реже видовое было слабо насыщено родовым и даже противостояло ему»204.

«Чисто» родовое существо — это возврат к давно забытому философией абстрактному «человеку в естественном состоянии». Но подробный разбор этих взглядов занял бы слишком много места. Важно другое: обращаясь к «родовым свойствам», Рюриков не замечает, что он противоречит сам себе, и не один раз к тому же.

«Любовь — чуть ли не единственное сейчас (кроме материнских и детских чувств) родовое чувство человека. Другие чувства — уважение, ненависть, приязнь, презрение — больше зависят от “родовых” позиций людей, они меньше, чем любовь, настроены по “родовым” камертонам»205.

Если любовь — родовое чувство, то, по здравому размышлению, обнаружиться оно должно было именно тогда, когда человек был «”чисто” родовым существом», то есть «на заре родового строя». Однако при родовом строе любви не было, в чем признается сам Рюриков: «При родовом строе, когда мужчина и женщина были одинаково равны и одинаково свободны, их связывал простой эрос»206. Признается — и спокойно проходит мимо этой бьющей в глаза несообразности.

Предположим, некто написал на одной странице своей книги: «Материнское чувство — это родовое чувство для человека. Оно свойственно каждой матери при любом общественном строе и во все времена». А затем на другой странице: «Материнское чувство возникает у человека в результате его духовного усложнения, подъема на новые ступени этического и эстетического развития». Абсурд! Вопиющее противоречие. Наверное, Рюриков тоже так скажет. Но вот читаем у него (в одной и той же книге): «Любовь — чуть ли не единственное сейчас родовое чувство ...» и на другой странице: «... рождение любви ... могло — хотя бы отчасти, в цепи других причин — возникнуть и как какое-то психологическое противодействие ... женскому порабощению, как человеческий противовес животному отношению к женщине. У рождения любви было много и других пружин — и, прежде всего духовное усложнение человека, рождение в нем новых идеалов, подъем на новые ступени этического и эстетического развития»207. То есть, родовое чувство появилось в человеке после порабощения женщины и духовного усложнения!

Рюриков предупреждает, к каким тяжелым философическим последствиям ведет деление человека на тело и душу: «Раздвоение на тело и душу ведет к отчуждению тела от духа, к обесчеловечиванию тела»208. При этом, однако, в его собственных рассуждениях получается то же самое: «... Духовное и телесное в человеке не сочленены, а слиты, как цвета в радуге, и они переходят друг в друга плавно — тоже как эти цвета. Все мы, наверное, знаем, что в человеке есть зоны с перевесом телесного над духовным — вроде кровообращения; есть зоны с перевесом духовного над телесным — зона мысли, особенно отвлеченной. Но, видимо, большинство наших чувств, основы психики лежат в зоне примерного равновесия, сплава духовности и телесности. И любовь, скорее всего, рождается именно в этой зоне: корни ее лежат в ней, а ветви прорастают во все стороны, во все уголки организма — и в зону перевеса плоти, и в зону перевеса духа. Эта “двусплавность” любви — причина ее взлетов и падений, основа многих ее загадок и противоречий, фундамент ее стойкости и хрупкости»209.

Рюриков, похоже, всерьез полагает, что дуализм — это когда тело и дух противопоставляют или разделяют. Нет, когда их сплавляют — то же самое, никакой разницы: сплавлять или сливать можно лишь то, что существует самостоятельно. Рассуждения о зонах с перевесом духовного над телесным и наоборот вызывают в памяти споры двухтысячелетней давности о том, где помещается в человеке душа: в мозгу или в диафрагме. Студента-медика за одно только заявление, что основы психики лежат в зоне примерного равновесия, сплава духовности и телесности, мигом выгнали бы с экзамена.

Прыжки через законы

Еще отчетливее эклектическая сущность взглядов Рюрикова выразилась в его брошюре «Трудность счастья», выпущенной обществом «Знание». «Любовь — как бы надстройка над всеми глубинными нуждами и ощущениями человека, над всеми первородными запросами его души и тела. Это самое сжатое, самое сгущенное воплощение всех человеческих сил — физических и духовных»210. Опять душа и тело!

«... Во взлетах сильной любви есть какой-то странный психологический мираж, когда разные “я” как бы исчезают, сливаются друг с другом, — как будто токи любви смыкают между собой две разомкнутые души, и их них образуется одна душа; как будто между нервами любящих перекидываются невидимые магнитные мостики, и ощущения одного перетекают в другого, становятся общими. Тут как бы происходит прыжок через биологические законы, они вопиюще нарушаются»21.

«Надстройка над первородными запросами души и тела”, “токи, смыкающие между собой разомкнутые души”, “невидимые магнитные мостики”, “телепатемы”, «”вопиющее нарушение биологических законов» ... Будь все это в поэме, эссе — пожалуйста. Но ведь на обложке брошюры, изданной научно-просветительским обществом, в левом верхнем углу напечатано: «Новое в жизни, науке и технике»...

Свои основные теоретические позиции — как надо изучать любовь — Рюриков, как и в «Трех влечениях», излагает сумбурно, путано и противоречиво. Повторив высказанную там смелую мысль о том, что любовь — это и внутренняя тень человека, и «тень» среды, он продолжает далее: «Нынешние воздействия на любовь идут по двум руслам: первое — это влияния базовых принципов, на которых стоит общество, второе — влияние, которое несет с собой рост городов (урбанизация) и научно-техническая революция. Базовые принципы общества благоприятны у нас для любви. Умирание собственничества, ликвидация социальной несправедливости, угасание женского неравенства, развитие нового, социалистического гуманизма, рост духовной культуры людей — все это делает почву для любви семьи более плодородной»212.

«Базовые принципы общества» — выражение довольно неуклюжее. В общественных науках есть устоявшаяся терминология, и надо ею пользоваться. Следующая фраза у Рюрикова либо грамматически неправильна, либо бессмысленна: умирание, ликвидация, угасание базовыми принципами быть не могут. В теоретизированиях о сущности любви у Рюрикова мирно соседствуют в качестве основных причин и телепатия, и научно-техническая революция, и духовная культура, и адреналин в крови.

Предположим, кто-то взялся изучать, ну, скажем, агрессивность, проявляемую некоторыми людьми в межличностных отношениях. И написал: «Агрессивность — это особая сила, которая проникает в человека, завладевает сначала его подсознанием, а потом и всей душой, рождает в нем импульсы злобы к своему ближнему, резко переменяет все отношение к людям, вещам, миру. Управляя человеком, агрессивность в то же время испытывает на себе влияние базовых принципов, на которых стоит общество: социальной несправедливости, эксплуатации масс; на агрессивность, проявляемую человеком, влияют также урбанизация и научно-техническая революция, ведущая к безработице».

Любой мало-мальски понимающий в философии человек отозвался бы об этой галиматье примерно так: хотя некоторые соображения, например о влиянии социальной несправедливости и безработицы на рост агрессивности где-то в чем-то отчасти верны, в целом — примитивная болтовня.

Ну а почему половая любовь — влечение к одному и только одному человеку? Опять же один раз, опять же мимоходом Рюриков ставит этот вопрос и опять же увиливает от ответа. «Любовь действует... как огромное увеличительное стекло, которое резко меняет зрение человека. Она выбирает из массы людей одного человека, рывком приближает его и гигантски увеличивает его значение. Теперь он равен миллионам людей, один занимает в душе столько места, сколько остальные миллионы.

Но почему так бывает, откуда берутся такие ощущения? Ответить на это можно, наверное, только приблизительно, сравнением. Все мы знаем, что, когда человеку смертельно хочется есть, другие его ощущения гаснут и чувство голода гигантски вырастает, заменяет собой весь мир. Любовь — тоже голод по человеку, чувство невероятной внутренней необходимости в нем»213.

То, что любовь гигантски увеличивает значение одного человека, все мы и так хорошо знаем. Хотелось бы знать: почему? Потому, что любовь — это голод по человеку. Хорошо, но только теперь надо бы объяснить, откуда берется такой голод. Однако на самом интересном месте объяснение прерывается.

Теперь о телесных страстях в любви. Нельзя сказать, что этого вопроса Рюриков не касается. Целые главы посвящены у него борьбе с ханжами и горе-теоретиками, которые норовят представить любовь бесплотным чувством. Можно только приветствовать его здравые и смелые для 60-70-х годов прошлого столетия суждения: «Как голод ввергает человека в дистрофию, парализует его духовную жизнь, заставляя думать только о еде, так и секс-голод смещает всю систему ценностей, ведет к духовной дистрофии, к болезням»214.

Все это верно, да только немного не о том. Рюриков доказывает, что любовь и телесное влечение неразделимы, что свойственная влюбленным людям жажда полового общения — дело вполне естественное, нравственное и ничуть их не унижающее. Но он не объясняет, откуда в них берется столь активное стремление и вообще какую роль в возникновении любви играет половая потребность. Судя по тому, что он пишет про пружины, — никакой.

При родовом строе, как признает Рюриков, женщину и мужчину связывал простой эрос: мимолетные желания, легкая смена партнеров. Потом человек духовно усложнился, «поднялся на новые ступени этического и эстетического развития, его естественная природа потянулась к гармоническому укладу жизни». Что еще? Да, «отчасти, в цепи других причин, психологическое противодействие животному отношению к женщине». И как результат — появление у некоторых людей неуемного стремления к поцелуям с определенным лицом, к объятиям и всему остальному, что за этим следует. Объяснить бы надо. Кстати, чтобы предупредить объяснения, вытекающие из соображений эстетики, стремления постичь душу другого и т.п. Что будет, если обнаружится, что один из любовников к половому акту не способен? Долго продержатся их страсти?

Характерная деталь: в книге «Три влечения» Рюриков кого только ни цитирует: и древних греков, и средневековых арабов, и малоизвестного английского утописта Годвина. Все это, разумеется, похвально. Но нигде, ни разу на протяжении двухсот пятидесяти с лишком страниц не упоминает он «Крейцерову сонату» Л.Н. Толстого — произведение, написанное гениальным человеком, во времена, к нам довольно близкие, и специально посвященное проблеме половой любви. Почему? Да, верно, из-за того занимательного диалога: «Духовное сродство! Единство идеалов!... Но в таком случае незачем спать вместе... А то вследствие единства идеалов люди ложатся спать вместе». Умел, умел великий писатель попасть не в бровь, а в глаз.

Сплав влечений

Здесь, собственно, о взглядах Рюрикова все. Осталось выяснить последнее: почему «Три влечения»?

Из древнеиндийского трактата «Ветки персика» Рюриков позаимствовал изречение, которое с его легкой руки приобрело большую популярность: «Три источника имеют влечения человека - душу, разум и тело. Влечения душ порождают дружбу. Влечения ума порождают уважение. Влечения тела порождают желание. Соединение трех влечений порождает любовь»215.

Многие всерьез полагают, что именно в нем выражена сущность половой любви. Той же точки зрения придерживается и Рюриков, с небольшой лишь оговоркой: что оно относится только к высшим, образцовым видам любви, в большинстве же случаев в ней наличествуют лишь два компонента: «В этих метафорических словах — сквозь дымку наивного схематизма — ярко просвечивает облик той почти идеальной любви, которая захватывает всего человека, пропитывает собой всю его психику. Такая любовь родилась тысячелетия назад, но встречалась она, наверно, не очень часто: в мире царили другие, “частичные” виды любви»216.

Не отражает это древнее изречение при всем его изяществе сущность индивидуальной половой любви даже весьма приблизительно. Если присмотреться, в нем можно найти неодолимые противоречия с простым здравым смыслом.

При родовом строе влечение ума, то есть уважение люди друг к другу испытывали? Испытывали. Влечение души, то есть дружбу, — тоже. Влечение тела? Сколько угодно. Чего же тогда эти компоненты не соединялись?

Три компонента, три влечения = любовь; два компонента — она же, только сортом пониже. Значит, влечение души + влечение тела = любовь; влечение ума + влечение тела — то же самое. Ну, а влечение души + влечение ума? Да... Интересный, однако, компонент — влечение тела ... Без других компонентов любовь получается, а без него — никак.

Не менее интересны правила сложения или слияния компонентов. Живет человек. К кому-то — их может быть один, два, десять, сколько угодно — он испытывает влечение души, то есть дружбу. Ему приятно побыть с этими людьми, поговорить, но тянет к ним отнюдь не до такой степени, что «без Вас не мыслю дня прожить»; если ему придется уехать, он, возможно, поскучает немного, да и заведет себе на новом месте новых друзей. С влечениями ума — точно такая же картина.

Влечение тела. Его также можно испытывать ко многим сразу. Оно по временам бывает довольно навязчивым, но контролировать его каждый человек вполне в состоянии: в цивилизованном обществе иначе и нельзя — посадят. Если оно не удовлетворяется, это вызывает некоторое внутреннее беспокойство, но жить можно, и даже без особых страданий — так, собственно, и живет все человечество.

Сливаются влечение души и влечение ума — ровным счетом ничего не происходит, никаких качественных изменений. Стоит, однако, присоединить к ним еще и влечение тела — что начинается! Описывать нет смысла — у Рюрикова описано. Но на операцию сложения (или слияния) явно не похоже. Куда больше оснований предположить, что влечение тела — все же не компонент, а основа любви. Но тогда рушится и сама формула, и вся теория Рюрикова.

Не объясняют три влечения также идеализацию и переоценку объекта любви, которые Рюриков считает делом вполне естественным: «… Константин Левин влюбился в Кити и вдруг увидел, что он стал абсолютно другим, незнакомым себе. “Для него все девушки в мире разделяются на два сорта: один сорт — это все девушки в мире, кроме ее, и эти девушки имеют все человеческие слабости, и девушки очень обыкновенные; другой сорт — она одна, не имеющая никаких слабостей и превыше всего человеческого”. Такие же чувства испытывает и Андрей Болконский, влюбленный в Наташу»217.

Уважая человека, идеализировать и переоценивать его вовсе не обязательно. Вполне можно уважать, сознавая, что он далеко не самый лучший в мире, не идеал, а обыкновеннейших из обыкновенных, с множеством недостатков. В дружбе – то самое. Допустим, дружба и уважение по отношению к одному и тому же лицу соединились. Никаких существенных изменений, идеализации по-прежнему не наблюдается. Но как только к ним присоединилось влечение тела, сразу объявился результат: «… Cовершенно новое и непонятное отношение миру, какие-то парадоксальные внутренние весы, на которых одинаково весит один человек — и весь земной шар, одно существо — и все человечество»218.

То есть, дружба и уважение на парадоксальных внутренних весах весят совсем немного, а вот животное по своей природе половое влечение перевешивает весь земной шар. Выглядит кощунственно, но здесь строгая логика теории трех влечений.

Три слоя энергий

В последней своей книге Ю.Б. Рюриков предложил новое решение загадки любви, причислив ее к паранормальным явлениям, то есть, к телепатии: «То, что сейчас так неточно называют биополем, есть, как говорят специалисты, у каждого живого существа. Поле это простирается в стороны от нашего тела на несколько дециметров, и у него есть три разных слоя из трех разных энергий: телесной энергии, энергии чувств и энергии мысли»219. «Любовь — мощный усилитель человеческой энергии, и она очень обостряет — хотя бы на время, хотя бы к одному человеку — дремлющую в нас способность улавливать волны чужой души»220. «Сильная любовь как бы порождает в психике человека новые приемники, которые улавливают скрытые излучения чужой психики»221.

Никто никогда никакими опытами существования энергии чувств и энергии мысли еще не доказал. Все эти «тонкие энергии» — вопрос веры. Переубеждать верующего — бесполезное занятие, но и он должен признать, что его энергии, пока они не подтверждены строгими экспериментами, — всего лишь гипотезы.

А в науке есть незыблемое правило: не громоздите гипотезы друг на друга! Не стройте пирамид, когда необоснованная гипотеза опирается на недоказанную, а та, в свою очередь, на пустое «что если предположить?». Вот когда будет твердо установлено существование трех разных энергий, тогда и можно будет в книгах, претендующих на научность, гипотезировать насчет влияния любви на усиление энергий и порождение новых приемников. Пока же следует напомнить, что ни на физфаке, ни на психфаке энергии чувств и энергии мысли не изучают.

«ИСКУССТВО ЛЮБИТЬ» Э.ФРОММА

Книга выдающегося психолога из США Эриха Фромма «Искусство любить» была впервые напечатана в 1956 г. и на протяжении ряда лет оставалась бестселлером. Она произвела очень сильное впечатление на всех, кто писал и пишет о любви.

Взгляды Э. Фромма на любовь совершенно не совпадают с теми взглядами, которые я здесь пытаюсь обосновать. Тем не менее, не вижу оснований разбирать их в главе «Критика теорий любви». По той простой причине, что любовь в понимании Э. Фромма не имеет ни малейшего отношения к теме данной книги.

В отношении любви Э. Фромм выстраивает целую философию. Для начала он указывает на проблему, стоящую перед каждым человеком: чувство одиночества и отчужденности, которое «… рождает тревогу, чувство беспомощности, неспособности владеть обстоятельствами, рождает состояние страха: мир может наступить на меня, а я при этом не в силах противостоять ему»222. «Осознание человеческой отдельности без воссоединения в любви — это источник стыда и в то же время это источник вины и тревоги. Таким образом, глубочайшую потребность человека составляет стремление покинуть тюрьму своего одиночества» 223.

Для преодоления отчужденности, для решения проблемы человеческого существования необходимо единение одного человека с другим. Но не всякое единение годится: «Полное — в достижении межличностного единения, слияния своего «я» и «я» другого человека, т.е. в любви»224. «Потребность в соединении с другим — как спасение от одиночества — тесно связана с желанием познать “тайну человека”»225. «Любовь представляет собой активное проникновение в другого человека, когда жажда познания удовлетворяется благодаря единению»226.

Любить в понимании Э. Фромма не так-то просто: «… любовь — искусство, такое же, как искусство жить. Если мы хотим научиться любить, мы должны поступать точно так же, как если бы мы хотели научиться любому другому искусству, скажем: музыке, живописи, столярному, врачебному или инженерному делу.

Обучение искусству можно последовательно разделить на два этапа: первый — приобщение к теории, второй — овладение практикой»227.

Таким образом, «любовь — это не обязательно отношение к определенному человеку; это установка, ориентация характера, которая задает отношение человека к миру вообще, а не только к одному “объекту” любви. … любовь — это ориентация, которая может быть направлена на всё, а не на что-то одно … »228. Она может быть братской, материнской. Она может быть направлена и на другие объекты: на самого себя, на бога, а также на лицо противоположного пола. В последнем случае к ней может прибавляться половая страсть, которая в любви является приятным дополнением, но никак не основой.

Хотелось бы отметить в назидание и пример прочим: как серьезный ученый, Э. Фромм не пользуется дешевеньким приемом отрыва предиката от субъекта, то есть, не описывает любовь в виде внешней силы, подчиняющей себе человека. Не нужно ему и мистическое тяготение душ. Как и полагается настоящему ученому, он прежде всего ищет источник, причину возникновения любви, видя ее в стремлении к межличностному единению и познанию, а затем прослеживает процесс формирования поведения, направленного на достижение этих целей. Вот только разумеет он под любовью совсем не то, что разумеют в романах и что является темой данной книги.

В сущности, любовь в понимании Фромма очень напоминает ту любовь, которую проповедует Евангелие. Возможно, это и явилось причиной оглушительного успеха его книги. Разница лишь в том, что церковь призывает любить ближнего потому, что так учил Христос, а Фромм подводит под это дело теоретическую базу, доказывая, что любовь нужна не столько любимому, сколько любящему: как необходимость преодоления чувства одиночества и отчужденности, которое разрушительно действует на психику. Но христианская и половая «романная» любовь — все же совершенно разные вещи.

По Фромму, правильная эротическая любовь — та же самая христианская любовь к своему ближнему, лишь (необязательно!) дополняемая сексуальными удовольствиями. Непременно в законном браке и в разумной мере, поскольку «любовь не является следствием сексуального удовлетворения, наоборот…»229. «Любовь должна быть актом воли, решимостью целиком соединить свою жизнь с жизнью другого человека»230.

Иными словами, сначала женись или хотя бы обручись, а уж потом начинай воспитывать в себе любовь, то есть, доброе отношение к другому лицу: путем приобщения к теории — на первом этапе, а затем и практикой — на втором. Кто должен объяснять, к примеру, любовь добрачную или страсть к чужой жене, незаконную, но все же существующую, описанную в книгах и показанную в кино миллионы раз, — Фромма не волнует.

Отношение ко всякой иной эротической любви, кроме как рожденной актом воли и затем не спеша, теоретически правильно воспитанной в законном браке, у Э. Фромма, мягко говоря, неважное. Он называет ее псевдолюбовью и вообще патологией: «Форма псевдолюбви, которая нередко воспринимается (а еще чаще изображается в кинокартинах и романах) как “великая любовь”, — это любовь-поклонение»231. Ну вот, пожалуйста: большая часть того, что изображается в кино и в романах — на самом деле псевдолюбовь. «Любовь как взаимное сексуальное удовлетворение или любовь как “слаженная работа” и убежище от одиночества — это две “нормальные” формы псевдолюбви. социальные модели патологии любви»232.

Постоянная, можно сказать, излюбленная тема романов — первая юношеская любовь. По Э. Фромму такой любви не бывает и быть не может: во-первых, «любовь — способность зрелого созидательного характера»233, во-вторых, «любовь — искусство, такое же, как искусство жить»234. При этом «практика любого искусства имеет определенные общие требования, прежде всего дисциплины»235.

Ну откуда у 16-18-летних и моложе зрелый созидательный характер, а также знание теории, не говоря уж о дисциплинированной практике? Однако нельзя ведь отрицать того факта, что и среди них встречаются пары, которые жить друг без друга не могут. Очень просто: по Э. Фромму, их любовь теоретически неправильная, а потому звания любви не заслуживает. «Если человек любит только кого-то одного и безразличен к остальным ближним, его любовь — это не любовь, а симбиотический союз»236. Так что Ромео с Джульеттой из теории безоговорочно исключаются: ни теоретических знаний, ни достаточной практики, ни зрелого созидательного характера. К тому же чувства их направлены только друга на друга, отнюдь не на все человечество, и до остальных ближних им дела нет.

Для тех, до кого все еще не дошло, что Э. Фромм в своей знаменитой книге пишет не про ту любовь, какой принято восхищаться в романах, еще одна цитата, на сей раз из другого его бестселлера «Бегство от свободы»: «Дело обстоит вовсе не так, как предполагает идея романтической любви: что существует только один чело-век на свете, которого вы можете полюбить, что найти этого человека — величайшая удача в вашей жизни и что любовь к нему приведет вас к удалению от всех остальных людей. Любовь такого рода, которая может относиться только к одному человеку, уже самим этим фактом доказывает, что она не любовь, а садистско-мазохистская привязанность»237.

Мечта всех влюбленных: найти свой идеал, от мира «удалиться под сень струй» и жить друг для друга, «дыша дыханием одним», оказывается, свидетельствует вовсе не о любви, а о садистстко-мазохистской привязанности.

«Искусство любить» принесло немало вреда, и отнюдь не по вине автора. Как уже было сказано, любовь в книге Э. Фромма мало отличается от христианской любви к своему ближнему. Люди, не способные или не желающие понять это, суждения по поводу фроммовско-христианской любви прилепляют к той любви, которую выдающийся психолог называл болезнью, манией или уродством. Причем, вырывая из контекста цитаты, не разъясняют, к какой именно любви они относятся. И получают нечто в высшей степени приторное и фальшивое, а именно: половую любовь, весь смысл которой — исключительно в том, чтобы «жить радостями другого» или «радоваться его существованию».

ТЕОРИЯ ЛЮБВИ

С самого начала — три небольших предуведомления.

Первое. Всякое явление в человеческом обществе проходит фазы становления, расцвета, увядания и отмирания. Именно в такой последовательности и надо его изучать. Иначе мы запутаемся при первых же шагах. В фазе увядания и отмирания многое существует только по инерции, пережив свою основу; кроме того, наблюдаются ростки новых отношений, вырастающих на иной почве. И все это вперемешку со старым.

Расцвет романтической любви — XIX век, а потому будем стараться уяснить ее сущность, глядя на нее глазами человека XIX, а не XXI века. И лишь потом, когда поймем ее в чистом, исходном виде, проследим, как повлияли на любовь изменения морали во второй половине XX и начале XXI веков. То есть перейдем к рассмотрению ее уже в стадии увядания.

Второе. Не надо ждать от теории любви невозможного: почитал(а) книжку — и сразу стало ясно, почему Миша полюбил Машу, а не другую, почему Коля разлюбил Катю и т.п. Теория не дает готовых ответов, но она служит инструментом, она указывает путь, идя по которому можно во всех случаях прийти к правильному пониманию. Это относится ко всем теориям в области общественных наук.

Есть коллективы ученых, которые занимаются изучением межличностных конфликтов среди людей, работающих внутри одной корпорации. Допустим, на основании своих исследований они создали действительно научную теорию производственных конфликтов и напечатали книгу. Так что же — ознакомился с ней и сразу стало ясно, почему ваш коллектив распался на враждующие группировки, а соседний живет весело и дружно? Нет, конечно. Чтобы серьезно разобраться, нужна масса сведений: структура компании, линии подчиненности, технологические связи, места производственных проблем, психологические портреты членов коллектива, лидеры, неформальные связи, наконец, — последнее по счету, но не по значению — знание методик исследования, опыт применения их и определенный интеллектуальный уровень экспертов.

То же самое с теорией любви. Чтобы разобраться в каждом конкретном случае, потребуется масса материала, умение применять теорию на практике, для чего не обойтись без психологического образования, и, опять же, определенный интеллектуальный уровень.

Третье. Все теоретизирования о любви XIX века: и в данной книге, и у других авторов, хотя они о том не предупреждают, относятся только к людям из определенного общественного слоя, а именно к среднему и немного повыше.

У крестьян сексуальные отношения выглядели совершенно иначе: где-то строго-патриархальными, где-то свободными — почти как на Тробрианских островах. Соответственно, иначе выглядела и любовь. Если она вообще наблюдалась. Материала на сей счет очень мало, поскольку о крестьянской любви романов не писали, а если и писали, то врали в них, причесывая крестьян под пейзан, то есть идиллических пастухов и пастушек.

Представители высшего общественного слоя — герцоги, принцы, монархи — находились за пределами человеческих законов и очень часто далеко за пределами обычной человеческой нравственности. Поскольку у простого смертного любовь порождается неудовлетворенной половой потребностью, у пресыщенного женским телом механизм ее формирования явно другой. Если у королей действительно возникали любовные страсти, в них скорее всего на первый план выступает уязвленное самолюбие того, кто не привык к отказам. А потому оставим королевскую или царскую любовь в стороне. Не до нее пока.

Проста, как валенок

Теория романтической любви проста, как валенок. Пониманию ее мешает хаос в головах, устроенный поколениями философов, писателей и поэтов, бессознательная цель творчества которых именно в том и состояла, чтобы запутать вопрос. Если с помощью «взгляда инопланетянина» освободить свой мозг и вразумительно сформулировать задачу, теория возникает сама собой, без особого умственного напряжения.

Итак, еще раз. Половое влечение само по себе, по своей природе, именно определенного лица вовсе не требует. В подавляющем большинстве случаев оно легко и беззаботно перескакивает с объекта на объект. Удовлетворить его можно с кем угодно, лишь бы он или она обладали подходящими физическими кондициями. Но иногда это влечение устремляется на единственное лицо и намертво привязывается к нему, что сопровождается сильными страстями. Почему так происходит? Откуда накал страстей? И почему для любящего объект его страстей начинает представляться верхом совершенства?

Подобная постановка задачи, без сомнения, многим покажется чересчур простой, а потому совершенно неприемлемой. Это ничуть не удивительно. Десятилетиями и столетиями внедрялось в сознание, что любовь непостижима, что возникает она вовсе не по причине полового влечения, а здесь это влечение прямо и без обиняков объявляется основой и истоком.

Хорошо. Но половое влечение в человеке существует? Оно может надолго и накрепко привязываться к единственному лицу? Да или нет? Если нет — объясните почему. Да? Ну вот этот случай и будет далее рассматриваться.

Как уже говорилось в главе, посвященной постановке задачи, любовные страсти между мужчиной и женщиной, совершенно сходные и в переживаниях, и во внешних проявлениях, могут возникать на разной основе, иметь различное происхождение, так что половое влечение в них — когда основа, а когда всего лишь дополнение. Я ставлю перед собой скромную задачу разобраться хотя бы с одной разновидностью любви — той, которая возникает именно на основе половой потребности, при этом не отклонившейся от нормальных целей, не остановившейся на полдороге и никуда не регрессировавшей. Потому как у меня имеется сильное подозрение, что в многочисленных романах описывается именно эта разновидность любви.

Ограничивая рамки книги «романной» половой любовью, я не вижу ни малейшей необходимости одновременно приплетать к ней еще и эротический перенос, аддикцию, невротическую привязанность и др. Перенос, аддикцию, неврозы описывают и изучают совсем в других книгах. Еще меньше вижу оснований валить в одну кучу с половой любовью родительские привязанности, патриотизм и служение богу. Не говоря уж о пристрастии к сквернословию.

Те, кого предложенная постановка задачи не устраивает, пусть изучают свою половую любовь, то есть сильное влечение к лицу противоположного пола, порождаемое, однако, не половой потребностью, а чем-то другим. Или пусть хватаются за все мыслимые и немыслимые разновидности влечений и пристрастий сразу, как это пытались сделать и в «Философии любви», и во многих других книгах.

Только пусть не забудут объяснить со своей позиции, почему это объектами любви, если судить по романам, чаще всего становятся самые красивые, то есть, самые сексуально привлекательные. И почему влюбленные так мечтают о поцелуях, объятиях и прочем, что за ними следует? Пусть не забудут также объяснить и другие факты, о которых уже шла речь. После чего посмотрим, у кого с фактами получится более складно.

***

А я продолжу про свою любовь. Если отбросить представление о ней как о загадочной силе, которая внедряется в организм и подчиняет его себе, то напрашивается ответ: человек испытывает сексуальное влечение только к одному (одной) потому, что его так воспитывает, формирует общество.

Начиная с детского возраста, от всех вокруг, включая книги, учителей, родителей, родственников и проповедников, приходится слышать одно и то же: страстное томление по отношению только к одной (к одному) возвышенно, свято и благородно, а всякого рода кратковременные сексуальные увлечения — низменны и грязны. Что же удивительного, если молодой человек или девушка будут стараться весть себя соответствующим образом? Во всяком случае, испытывая полагающееся влечение, он или она будут счастливы, находясь в согласии с самим собой. И наоборот: кратковременные связи будут вызывать у него или у нее чувство вины и внутренний дискомфорт.

Итак, совсем не обязательно изобретать особую силу под названием «любовь», которая поселяется в нас и толкает к единственному лицу. Эта сила всем известна и называется «воспитание».

Но почему общество так воспитывает нас? Ответ опять же очевиден: потому что стойкое — в идеале на всю жизнь — влечение к определенному лицу является единственно приемлемой для моногамного общества формой реализации половой потребности. Сексуальное влечение, легко перескакивающее с объекта на объект, означает либо бесконечные разводы, либо покушения на незамужнюю девицу или чужую жену. Если бы в обществе было принято двоеженство/двоемужество, то существовала бы высокая и святая любовь к двоим сразу.

Ранее я писал о том, что назначение всякой теории — объяснять факты, и указал три фундаментальных факта, которые обязана объяснить теория любви. Любовь появилось только при переходе от парного брака к моногамии. Почему? Любовь — влечение только к одному лицу. Почему? Любовь — это сильнейшая, полностью захватывающая страсть. Почему?

Все теории любви ломают себе зубы об эти факты. Но если принять только что изложенную точку зрения, первые два из них находят свое объяснение без малейшей натяжки, самым очевидным образом. Остается последний вопрос: откуда накал страстей и идеализация? Каковы их психологические механизмы?

Аналогии в страстях

Любовь положено считать загадкой, не поддающейся разуму. На самом деле она возникает и развивается точно так же, как и другие человеческие страсти. Очень хорошей проясняющей аналогией может служить любовь женщины к ребенку.

Допустим, живет одинокая женщина. Она мечтает о детях, но по каким-то причинам не может родить. Она работает, развлекается, ходит в гости. Иногда понянчится с сыном своей подруги, поиграет с ним, иногда взгрустнет, иногда всплакнет, видя чье-то семейное счастье, но в целом живет спокойной уравновешенной жизнью, ни страстей, ни страданий не испытывая.

Но вот у нее появилась возможность усыновить ребенка из детского дома. Ей показывают нескольких. Все нравятся примерно одинаково, однако надо выбирать одного, и она выбирает. Начинается оформление документов, ее мысли постоянно сосредоточены на ее ребенке — и приходят необычайные, яркие переживания: тоска, лихорадочное нетерпение, мечты о будущем, так что уже невозможно думать ни о чем другом, а ребенок, которого она выбрала, становится для нее самым лучшим в мире, и никого другого ей не надо. Если усыновление сорвется, для нее это будет тяжелейшим потрясением. Если ей предложат другого ребенка, согласиться на замену она сможет лишь с величайшим трудом.

Нельзя не признать, что внутреннее состояние этой женщины очень похоже на состояние одержимого «романной» любовью. Начинаем разбираться. Понятно, что в основе ее страстей лежит материнский инстинкт. Но ведь он был при ней и раньше. Чего же ее прежде не трясло в лихорадке мечтаний?

Инстинкт был, но в подавленном состоянии. О детях заботится, детей ласкает мать. Посторонняя тетя в проявлении заботы и нежности к чужим детям очень ограничена — таково наше общественное устройство. Волей-неволей одинокой женщине, когда она с чужим ребенком, приходится гасить в себе свои естественные материнские порывы, да они ввиду невозможности проявления не слишком и разгораются.

Все меняется, когда в результате усыновления или по какой другой причине между женщиной и ребенком возникает постоянная, законная, социально признанная связь. В это вновь открывшееся русло и устремляются подавляемые ранее, а теперь освободившиеся могучие инстинкты.

В половой любви все точно так же. Половой инстинкт присутствует в нас всегда, но он подавляется. Мы не можем свободно проявлять его в отношении окружающих. Осознание невозможности, недопустимости этого не дает ему сильно разгораться. Но когда мужчина выбрал и когда он почувствовал, что его выбрали тоже, когда он нацеливается на устойчивую, а значит, морально законную связь с одной из женщин, внутренний запрет снимается, и подавляемые ранее страсти разгораются во всю свою силу.

Это и есть индивидуальная половая любовь в своей исходной, первоначальной, чистой форме. Если прибегать к образам, то любовь — это разрешенный обществом канал, в который устремляется ранее подавляемое и освобожденное половое влечение.

Еще раз: сила, которая толкает влюбленных друг к другу, не набрасывается на человека извне и не проникает внутрь его подобно вирусу. Она постоянно живет, присутствует в каждом из нас. Эта сила — зов пола. Но обычно он подавлен, он спит, просыпаясь лишь тогда, когда находит социально приемлемый канал, куда он может устремиться.

И не забывайте, пожалуйста, что в данный момент мы смотрим на происхождение любовных чувств глазами человека XIX, а не XXI века, у которого в вопросах секса моральные тормоза уже изрядно ослабли!

Чужие умные мысли

О любви писали очень умные люди. К единой теории они так и не пришли, но многие их замечания верны и глубоки. Правильная любовная теория должна не отбрасывать и не игнорировать их мысли, а включить их в себя как частный случай, как односторонне взятый момент истины. В науке давно уже признано, что когда новая теория включает в себя старые идеи в виде частного случая, когда различает в них зародыши новых взглядов, это является сильным, хотя и косвенным подтверждением ее правильности.

В 1974 г. в журнале «Иностранная литература» были напечатаны «Письма незнакомке» А. Моруа, вызвавшие огромный интерес. Библиотекарши держали журнал в ящике стола и выдавали его только надежным читателям. Читаем у Моруа: «Без легкого кокетства, порождающего первую робкую надежду, у большинства людей любовь не просыпается. "Любить -- значит испытывать волнение при мысли о некоей возможности, которая затем перерастает в потребность, настойчивое желание, навязчивую идею". Пока нам кажется совершенно невозможным понравиться такому-то мужчине (или такой-то женщине), мы и не думаем о нем (или о ней). Не терзаетесь же вы от того, что вы не королева Англии. Всякий мужчина находит, что Грета Гарбо и Мишель Морган на редкость красивы, и восторгается ими, но ему и в голову не приходит убиваться от любви к ним. Для своих бесчисленных поклонников они всего лишь образы, живущие на экране. И не сулят никаких возможностей.

Но стоит нам только принять на свой счет чей-либо взор, улыбку, фразу, жест, как воображение помимо нашей воли уже рисует нам скрывающиеся за ними возможности. Эта женщина дала нам повод -- пусть небольшой надеяться? С этой минуты мы уже во власти сомнений. И вопрошаем себя: "Вправду ли она интересуется мною? А ну как она меня полюбит? Невероятно. И все же ее поведение..." Короче, как говаривал Стендаль, мы «кристаллизуемся» на мысли о ней, другими словами, в мечтах расцвечиваем ее всеми красками, подобно тому как кристаллы соли в копях Зальцбурга заставляют переливаться все предметы, которые туда помещают.

Мало-помалу желание превращается в наваждение, в навязчивую идею»238.

Как видим, у Моруа все то же самое, только немного другими словами. Вначале, пока не ощущается никакой возможности, отношение к противоположному полу спокойное, влечения подавлены и спят. Человек получает надежду и начинает мысленно устанавливать постоянную связь, которая перерастает в потребность, а чувства вслед за этим, понемногу разгораясь, превращаются в навязчивую идею. Все как у женщины, мечтающей об усыновлении ребенка. Здесь ничего нет про законный, разрешенный моралью канал для страстей, но он чувствуется, подразумевается.

Скоро уже два столетия теоретики цитируют трактат Стендаля «О любви», про который упоминает и Моруа. При этом мысли, высказанные и Стендалем, и Моруа, всегда остаются где-то в стороне от их собственных теорий. Попробуем приспособить Стендаля или Моруа хоть к теории идеала, хоть к теории трех влечений, хоть к триангулярной теории. Ничего не получится: Стендаль и Моруа сами по себе, теории — тоже. Но сопоставим идею возникновения любви, предложенную в этой главе, с описанием, как зарождается любовь, у Стендаля, и вполне отчетливо видно, что его мысль, пусть неуверенно, движется в том же самом направлении: «В душе, совершенно незатронутой, у молодой девушки, живущей в уединенном замке, в деревенской глуши, легкое удивление может перейти в легкий восторг, и, если появится еще хоть самая незначительная надежда, она породит любовь и кристаллизацию»239.

Очень меткие замечания насчет любви, перекликающиеся с Моруа, можно встретить у В.Г.Белинского: «Она давно его знала, но влюбилась в него только с той минуты, как поняла, что он имеет на нее виды. И ей кажется, что она действительно влюблена в него. Болезненное стремление к замужеству и радость достижения способны в одну минуту возбудить любовь в сердце, которое так давно уже раздражено тайными и явными мечтами о браке»240.

Обратим внимание, что в отличие от других теоретиков, и Моруа, и Стендаль, и Белинский связывают возникновение любви не с особенными качествами объекта, а с надеждой, с возможностью удовлетворения потребности в законном порядке. И все трое совершенно правы: любят вовсе не за личные качества. Это относится не только к половой, но и ко всем другим видам любви.

Вернемся к женщине с ребенком. Совершенно очевидно, что всепоглощающая любовь возникнет у нее к любому ребенку, которого ей предложат. И любовь эта будет обязана не особым качествам ребенка, а возможностью реализации ее материнских инстинктов.

Еще один пример, теперь уже из области родственных отношений. Допустим, вы живете в финансовом смысле весьма стесненно. И тут возникает ваш родной дядюшка, который начинает охотно, от чистого сердца вам помогать, и от которого, в силу близкого родства, вы можете принимать помощь, ничуть не смущаясь. Если он, вручая вам деньги, не читает нравоучений и ничего от вас не требует, если вы действительно не испытываете никакого унижения, никакой неловкости при этом, вы будет вполне искренне очень-очень любить его, находя чрезвычайно душевным, замечательным человеком, и все его личные качества будут вызывать у вас умиление и восторг, а любая критика в его адрес получит от вас резкий отпор. Словом, налицо то, что теоретики любви называют «переоценка объекта».

Но ведь совершенно ясно, что на самом деле так высоко вы цените вовсе не его индивидуальность. Окажись на его месте любой другой, с другими чертами характера, с другой внешностью, другого возраста, другого ума, вы точно так же любили бы и его. По существу, вы любите в своем дядюшке исполнение ваших желаний, удовлетворение ваших потребностей, которое он предоставляет вам вместе с деньгами. Очень важная деталь, которую я не раз подчеркивал: удовлетворение желаний, не отравленное унижением или стыдом. Любовь, хоть половая, хоть родственная, возникает только при таком условии.

Влюбленной девушке кажется, что она любит мужчину за его личные достоинства. На самом деле его ценность для нее в другом: это объект, на который можно направить свои сексуальные страсти, не ощущая внутреннего сопротивления. Как и в предыдущем примере, ее восхищение и восторг — это своеобразная благодарность за возможность исполнения своих желаний. Потому до сих пор и не удалось установить, какие же качества порождают любовь — ничего они не порождают.

Эти же самые мысли высказывал еще в середине XIX века русский ученый И.М. Сеченов.

В книге «Рефлексы головного мозга», принесшей ему мировую известность, он писал: «Любя женщину, человек любит в ней, собственно говоря, свои наслаждения; но, объективируя их, он считает все причины своего наслаждения находящимися в этой женщине…»241.

Прекрасная, очень точная формулировка: «объективируя свои наслаждения»! Как физиолог, Сеченов был менее связан философско-поэтическими догмами, назначение и смысл которых — запутывание вопроса о сущности любви. А потому в объяснении страстей — в том числе любовных — он прекрасно обходится и без бога, и без «токов, смыкающих между собой разомкнутые души», и без внешней силы опять-таки духовно-божественного происхождения, подчиняющей себе человеческий организм. Ему вполне достаточно потребностей и рефлексов: «… заканчиваю историю развития страстей. Из разобранных примеров читатель легко мог убедиться, что и этого рода явления в сущности суть рефлексы, только осложненные примесью страстных элементов…»242.

Вновь хочу отметить, что в предлагаемую здесь теорию происхождения любви мысли и формулировки великого физиолога укладываются наилучшим образом. В то же время нет ни малейшей возможности пристроить их к другим теориям: ни к «культурной», ни к «триангулярной», ни к «трем влечениям».

Горечь греха

Одинокая женщина, играя с чужим ребенком, испытывает удовольствие. Но ее удовольствие бесконечно далеко от того счастья, которое испытывает делая то же самое, мать, неважно, родная или неродная. Причина в том, что чувства матери, в отличие от посторонней тети, ничем не тормозятся.

Для человека XIX века половая связь со случайным партнером не приносит полного удовлетворения из-за моральных запретов, из-за ощущения греховности, если угодно. Когда партнер выбран на долгие годы, моральные запреты снимаются. Счастье новобрачных (первые несколько месяцев) — это наслаждение от утоления сексуального голода, не омрачаемое чувством вины.

Сознание вины или стыда, вызываемое нарушением моральных запретов, способно подавить любое самое естественное наслаждение. Пример. Голодный человек ест. Он должен испытывать чувство наслаждения от удовлетворения своей естественнейшей потребности. Но, предположим, ему швырнули кусок хлеба со словами: жри, подавись, собака! Человек ест, а удовольствия ни малейшего: кусок в горло не лезет. Если унижение было не очень сильным, человек поест, может, и не без удовольствия, но горький осадок останется. Тот, кто сытно живет на подачки, всегда будет мечтать о своем, законном куске хлеба, от которого он может получить чистое удовольствие, не приправленное сознанием унижения.

С утолением сексуального голода все то же самое. Осознание греховности того, что мы делаем, отравляет получаемое нами удовольствие. В моменты ухаживания, затем — объятий, тем более при приближении оргазма о грехах мы, понятно, не думаем, но все равно это в нас сидит. Нравственные принципы, которые заложены в нас с детства, очень живучи, и полностью отделаться от них почти невозможно. Пример. В детстве нас учили говорить только правду, быть верным своему слову. Став взрослыми, мы врем по многу раз в день, тем не менее, сколько бы мы ни врали, усвоенные с юных лет и вроде бы забытые принципы живут в нас и постоянно о себе напоминают. Мы смотрим кино: кому мы сочувствуем, с кем себя отождествляем? С тем, кто несмотря ни на что, верен своему слову. Привыкши врать и находя для себя кучу оправданий, своих детей мы стараемся воспитывать в духе честности и искренне огорчаемся, столкнувшись с их ложью.

Точно так же, читая книгу или глядя телесериал, мы сочувствуем влюбленным — за то, что они ведут себя в соответствии с правилами, которые мы все еще храним внутри себя. Точно так же мы изо всех сил стараемся удержать своих детей от любого секса, кроме законного супружеского, как бы сами ни увлекались амурными похождениями. По той же причине любая половая связь кроме той, которая оправдывается общественной моралью, в большей или меньшей степени нас тяготит.

Посмотрим теперь, как обстоит дело с ответом на вопрос, с которым автор этих строк постоянно приставал к другим теоретикам: почему же при родовом строе любви не было?

При родовом строе и мужчины, и женщины удовлетворяли свои половые инстинкты с кем попало, не испытывая ни малейшего чувства вины или греха, а потому стремиться к одному-единственному лицу у них не было никакой необходимости

Половое влечение в любви

Каждому, кто пытается вывести любовь из половой потребности, непременно возразят с указанием на художественную литературу: «Почему же тогда существует чистая любовь, при которой влюбленные не испытывают желания улечься в постель? И что в таком случае привязывает друг к другу пожилых супругов — тоже сексуальные страсти?»

На второй вопрос ответить несложно. На него, собственно, давно ответили. Любовь добрачная и любовь немолодых супругов — это совершенно различные виды привязанности, роднит которые — по недоразумению — только название. Первый вид любви возникает на базе неудовлетворенной половой страсти, в основе второго — привычка и сознание взаимных обязанностей.

Бывает, что страсть, которой пылали жених и невеста, понемногу затихает и переходит в супружескую привязанность. Чаще случается обратное: она превращается в равнодушие и даже отвращение друг к другу. Бывает и так, что у супругов, которых поженили родители, первоначальное равнодушие и неприязнь со временем перерождаются в спокойную супружескую любовь, но только, конечно, без испепеляющих страстей.

Теперь возвращаемся к первому вопросу. Ответ на него: в половой любви половое влечение присутствует всегда, да только далеко не всегда оно осознается. Вообще истинные причины собственных поступков, стремлений, влечений, чувств, симпатий и антипатий от сознания человека практически всегда скрыты. Все, что человек сам о себе думает, заведомо не имеет ни малейшего отношения к истине.

Обычно это укладывается в голове лишь с великим трудом: как это — я да не знаю про самого себя, почему я что-то люблю, а что-то ненавижу? почему стремлюсь туда, а не в другом направлении? почему поступаю так, а не иначе? Да и кто же это может знать, как не я сам?!

И, тем не менее, о самом себе человек этого никогда не знает. Нет, принципиального запрета не существует. Человек может правильно понимать и собственную психику тоже, но лишь в тех пределах, в каких он понимает другого. Здесь есть некоторая аналогия с физиологией. Человек может верно представлять себе, как у него происходит кровообращение или пищеварение — когда он распространяет на себя известное ему из курса анатомии. Но если бы он попытался понять то же самое, лишь прислушиваясь к собственным внутренним ощущениям, он либо вообще ничего не понял бы, либо родил бы совершенно фантастическую гипотезу.

С психикой то же самое. Как ни вслушивайся в свои внутренние психические процессы, ровным счетом ничего в них не поймешь. Собственно, именно этим — самонаблюдением, самоанализом — и занимались на протяжении более чем двух тысячелетий, еще с античных времен, очень неглупые головы. И что же? Результат практически равен нулю. Кое-что о человеческой психике начали понимать лишь в XIX-XX веках, когда психическое стали выводить из деятельности, а не из созерцания, и когда открыли подсознание.

Каждый, кто вздумает покопаться в собственных психических процессах, немедленно натыкается на бессознательное, после чего заведомо не в состоянии двигаться в правильном направлении. У профессиональных психоаналитиков принято: если кто-то из них заподозрил неладное у себя в голове, он даже не пытается анализировать сам себя, а идет к коллеге и платит ему за каждый сеанс.

Тот, кто не изучал всерьез психологии, склонен придавать разуму в действиях людей слишком большое значение. Считается, что мы сначала размышляем, оцениваем последствия своих поступков, а затем выбираем наиболее целесообразную линию поведения. Немного не так. Мы почти всегда совершаем поступок под действием неосознаваемых нами импульсов, а разум свой используем для того, чтобы подтащить за уши объяснение совершаемому.

Разум руководит нами лишь в редких случаях — когда выбор прост и когда все варианты выбора эмоций не вызывают. Например, мы с другом решаем, по какой дороге проехать из пункта А в пункт Б: одна дорога покороче, зато на другой колдобин меньше… В данной ситуации разум действительно может предопределить выбор. Может. Иногда. Но чаще всего даже в таких ситуациях нами руководит все же неосознаваемое.

Пока мы с умным видом взвешиваем варианты, где-то в подсознании всплывает мыслишка о том, что на более длинной дороге, вполне возможно, она увидит меня в новом автомобиле. И выбор тут же готов. А услужливый разум немедленно подтаскивает обоснование: целостность амортизаторов важнее, чем сэкономленный бензин. И я сам верю в это объяснение.

Но может оказаться и по-другому. Допустим, на длинной улице мне когда-то давно набили физиономию, и вел я себя тогда совсем не героически. Об этом я, естественно, давно уже не вспоминаю, но это хранится где-то в глубинах подсознания, и улица с тех пор вызывает у меня отвращение. Однако, другу (и самому себе) я объясню нежелание ехать по длинной улице иначе: экономия бензина важнее.

Если человек совершенно искренне заявляет: я люблю, но никаких половых страстей не испытываю, — это еще ровным счетом ничего не значит. Просто он не осознает истинных причин своих чувств и стремлений. И так обстоят дела не только в любви. Пожалуйста, пример из другой сферы, простенький, элементарный.

Один человек завидует другому, и из зависти строит ему козни. Истинная причина его поступков — зависть. Так что же, себе он так и объясняет: «Ну, раз тебя уважают больше, чем меня, сейчас я тебе за это пакость сделаю»? Не может человек такое про себя думать, а потому приискивает для своих поступков иное, куда более благовидное объяснение. Их можно напридумывать тысячи, одно другого благороднее.

В театральных коллективах — о чем часто пишут в своих мемуарах актеры и режиссеры — интриги, грызня и склоки есть нормальное состояние. Истинная их причина — все та же зависть, стремление к славе и отталкивание друг друга от кормушки. Но спросите актера: из чего это вы враждуете? — и узнаете, что все дело в различной трактовке принципов служения высокому искусству театра вообще и непонимании некоторыми лицами законов правильного распределения ролей в частности. А скажи ему правду: да ведь от зависти это у тебя, из-за желания самому получить роль, а вовсе не из-за служения искусству — он возмутится и станет горячо, и самое главное, искренне доказывать обратное.

Не иметь полового влечения и не сознавать его — вещи разные. Впервые со всей отчетливостью понял это, наверное, Л.Н.Толстой, который ближе всех подошел к пониманию сущности любви. Вспомним его слова из «Крейцеровой сонаты», поистине изумительные в своей глубине и точности: «...Возбуждение ... проходя через призму нашей искусственной жизни, выразится влюблением самой чистой воды, иногда даже платоническим»243. Задолго до появления работ З.Фрейда Толстой отчетливо видит разницу между содержанием, основой влечения к лицу противоположного пола и его восприятием, отражением в сознании. В «Воскресении» он показывает, как чувство политического осужденного к Катюше Масловой, мужское, опять же половое в своей основе, осознается им самим как братская, товарищеская забота.

А затем появился З. Фрейд, которого представлять не надо. Можно не соглашаться с пансексуализмом Фрейда, с его стремлением вывести всю человеческую культуру и искусство из подавленного либидо, то есть сексуального влечения. Но то, что половая потребность — огромная сила, что она может восприниматься человеком в очень сложных формах, что эротические желания заменяются в мыслях и сновидениях символами, что объекты влечения переносятся, а страсти проецируются на другой объект, для любого психолога после Фрейда — азбучные истины, собственно, начало психологии. Принципиальная непостижимость для сознания собственных сексуальных влечений, загнанных в подсознание, — исходный пункт психоанализа, да и других направлений психологии.

А в научно-популярной книжке через шестьдесят лет после выхода основных трудов Фрейда нам глубокомысленно сообщают, что согласно социологическим исследованиям «причиной добрачной физической близости в юношеском возрасте являются (причины располагаются по убывающей): любовь, настойчивое домогательство партнера, алкогольное опьянение, любопытство, собственное физическое желание, подговор». Среди причин, почему люди вступают в добрачную связь, физическое желание оказалось на предпоследнем месте: впереди подговора, но позади любопытства!

Не причины все это, а лишь дополнительные факторы, помогающие решиться. Причина одна — половое влечение. Не понимать этого человеку, взявшемуся писать о любви или половом поведении молодежи, совершенно непростительно.

Ханжеский век

Представления о любви мы черпаем, в основном, из литературы XIX и начала XX веков. Это были страшно ханжеские времена. Сегодня люди уже плохо представляет их. Отличную характеристику той эпохи дал в своих новеллах С. Цвейг: «Когда пытаешь¬ся определить особенности буржуазной морали девятнад¬цатого столетия, то ближе всего к истине было бы сказать, что та эпоха трусливо уходила от проблемы сексуальности…»244.

«Если уж сексуальность нельзя было устранить из мира природы, то она хотя бы не должна быть видимой в мире нравственности. Было, следовательно, заключено молчаливое соглашение не обсуждать этот досадный комплекс ни в школе, ни в семье, ни в обществе и подавлять все, что мо¬жет напомнить о его наличии».

«Школа и церковь, светское общество и правосудие, га¬зета, книга, мораль упорно избегали всякого упоминания проблемы, и к ним постыдным образом примкнула даже наука. она капитулировала под предлогом, что подобные скабрезные темы науки недостойны. И сколько ни просматривай книг того времени, философ¬ских, юридических и даже медицинских, всюду видишь, как авторы, словно по сговору, со страхом уходят от всякого обсуждения»245.

Из словарей были изъяты все слова, не то что имеющие хоть какое-то отношение к сексу, но и могущие вызывать любые, самые дальние ассоциации с ним. Дама из приличного обществе была неспособна произнести вслух слово «ножка», даже имея в виду всего лишь куриный окорочок. На ножки рояля надевали юбочки, чтобы они опять же не могли вызвать непристойных ассоциаций. Воспитанная особа при упоминании брюк краснела, а потому, дабы не шокировать ее, приходилось изобретать название типа «костюм для ног».

Долго можно перечислять достижения ханжеского идиотизма в этой области. Например, запрещалось ставить на одной полке книги, написанные мужчиной и женщиной. Но если авторы состояли в браке, — тогда ничего, можно: пусть прижимаются друг к другу. В одном из штатов США до сих пор не отменен закон, запрещающий развешивать на одной веревке мужское и женское белье.

Продолжаем цитировать Цвейга: «Девушке из хорошей семьи ни в коем случае не подобало иметь представление об анатомии мужского тела, о том, как рождаются дети, ибо ангел должен был всту¬пать в брак не только телесно нетронутым, но также и совершенно “чистым” духовно. Еще и поныне меня потешает курьезная история с моей теткой, которая в первую брачную ночь возвратилась в родитель¬ский дом и категорически заявила, что ни за что не жела¬ет видеть этого ужасного человека, за которого ее выдали замуж; он ненормальный, он настоящий садист, ибо пред¬принял серьезнейшую попытку раздеть ее, и лишь с трудом ей удалось спастись от этого явно нездорового поползновения»246.

Естественно, что у влюбленной девушки, получившей «правильное» воспитание, осознанного полового влечения, стремления к сексуальному контакту быть не могло. Откуда бы оно взялось, если непорочный ангел даже не подозревал, что люди вообще занимаются этакими делами! А потому жар в крови, учащенный пульс и покрасневшие щеки при виде любимого она объясняла себе жаждой общения с ним, преклонением перед его благородным характером и другими способами. Литература, школа, церковь, родители, стремясь сохранить стерильную атмосферу, усердно поддерживали подобные иллюзии.

Мужчины в массе своей, конечно, были лучше осведомлены о том, чем занимаются в кровати супруги. Потому что ходили к проституткам. Английская исследовательница Р. Тэннэхилл насчитала, что «Поскольку из каждой тысячи человек в среднем 350 являются мужчинами в возрасте от 15 до 60 лет …на двенадцать мужчин в крупном городе XIX в. в среднем приходилась одна проститутка… Сексуальной столицей Европы являлась Вена, где в 1820-х гг. было 20.000 проституток на 400.000 человек населения, т.е. одна проститутка на семь человек»247. Поскольку каждая из них в день принимала не одного мужчину, то арифметически получается, что для высоконравственного джентльмена викторианской эпохи с его рыцарским отношением к женщине бордель был все равно как дом родной.

Цвейг пишет: «О невероятном распространении проституции в Европе до мировой войны нынешнее поколение уже едва ли имеет представление. в ту пору тротуары были до такой степени забиты продажными женщинами, что труднее было от них скрыться, чем найти их. Женский товар в ту пору открыто предлагался по любой цене и в любой час, и, чтобы купить себе женщину на четверть часа, на час или ночь, мужчина тратил не больше времени и труда, чем на пачку сигарет или газету»248.

Однако, в соответствии с представлениями истинного джентльмена, между проститутками и порядочными женщинами: матерями, сестрами, женами и невестами — пролегала пропасть. Он рассматривал секс как позорное и грязное, но необходимое дело и связывал его в своем сознании только с проститутками. К порядочным женщинам мысли о сексе были неприложимы или приложимы с трудом. Даже невеста не воспринималась как сексуальный объект. Ее любили за кротость характера, за хрупкость, за отблески божественной красоты в лице, но вовсе не думали о блаженствах, скрываемых корсетом, тем паче спрятанных под юбкой.

Неудивительно поэтому, что теоретики, получившие воспитание в эпоху всеобщего сексуального ханжества, «настоящую» любовь и секс разделяли или даже противопоставляли друг другу. Удивительно только, что их до сих пор попугайски повторяют «мыслители» XXI века, которым пора бы уж оторваться от старых книжек, пошире раскрыть глаза и посмотреть вокруг.

ОТ ПРОСТОГО К СЛОЖНОМУ

Ум, не привыкший к философскому мышлению, пытается схватить, перечислить, описать в замысловатой картине любовных взаимоотношений все сразу: все, что находится в данный момент перед глазами. И немедленно запутывается. Но если идти по другому пути, то есть, рассмотрев происхождение явления в исходном, чистом виде, прослеживать затем его развитие и усложнение, можно обойтись и без путаницы. Именно так делается грамотными людьми в любом сложном вопросе в любой области знания.

Допустим, мы приступаем к изучению этнической ксенофобии, то есть чувства ненависти к чужакам. Если начать бессистемно описывать все ее проявления: в быту, на улице, в органах власти (в милиции и полиции особенно) — да еще в разных странах и в разные десятилетия; если положить на бумагу все разглагольствования на эту тему, произносимые дома, в пивной и в парламенте; если присовокупить умствования, печатаемые «желтой» прессой, то получится хаос, невероятно сложная и пестрая картина, в которой ничего не возможно понять, тем более ничего не возможно прогнозировать.

А потому политолог или журналист, чтобы помочь разобраться в этом явлении, постарается прежде всего выявить его истоки, то есть причины, по которым возникает антипатия к целому народу, состоящему из очень разных людей — причины обычно экономические или политические, хотя ксенофобы видят их совершенно иначе. Далее автор исследования рассмотрит формы, в которые выливается эта ненависть, проследит как влияют на нее процессы, происходящие в обществе: кризисы или, наоборот, промышленный рост; постарается указать социальные группы, которым выгодно раздувание ксенофобских настроений, и растолкует почему, им это выгодно, и т.д.

В результате первоначальный хаос упорядочивается, постепенно превращаясь в отчетливую картину, на которой можно различить направления, тенденции, течения и стоящие за ними силы. При этом мы начинаем понимать и формы осознания, то есть то, как люди объясняют сами себе собственные настроения. Картина событий, вначале очень схематичная и упрощенная, постепенно начинает расцветать красками и охватывать изучаемое явление во всем его многообразии.

И это — азбука. Любая статья, любой труд, где содержится только описание событий без попыток проникнуть в происхождение наблюдаемого, будут выглядеть крайне поверхностными. Ни один редактор сколько-нибудь серьезной газеты или журнала не пропустит такую статью в печать.

Причем отметим следующую особенность. Редактор «желтой» газетенки, цель которой не понимание, а раздувание враждебных настроений, — тот, наоборот, сосредоточится исключительно на описании событий и бурлящих вокруг них страстей, а вопрос происхождения (следовательно, сущности) будет старательно обходить.

Именно это и наблюдается в теоретизированиях на темы любви, которая до настоящего момента все еще пребывает в стадии первоначального описательного хаоса и принципиально не собирается из него выбираться. Теоретики, вслед за писателями и поэтами, приводят массу описательного материала, подаваемого в самом восторженном тоне, но вместо того, чтобы сосредоточится на происхождении любви и проследить ее развитие в истории, усердно действуют в прямо противоположном направлении, изо всех сил стараясь удержаться не только от решения, но даже от постановки этого вопроса. Потому что бессознательно исполняют социальный заказ: раздуть общественные страсти, пиетет в отношении любви, но ни в коем случае не допустить ее понимания.

Любовь в истории

В целом, в главном, любовное поведение и сопровождающие его чувства зависят от общественного устройства и не в последнюю очередь от положения женщины. В Европе до XIX века жизнь женщины ограничивалась почти исключительно домом: ей не позволяли учиться, не подпускали ни к какой службе, сильно урезали ее права в распоряжении даже собственным — полученным по наследству или внесенным в качестве приданого — имуществом. Ее считали одновременно прекрасной, беспомощной и безмозглой — и поклонялись ей.

Джентльмен викторианской эпохи при всем своем рыцарском отношении к даме от души расхохотался бы, услышав, что она может стать врачом или судьей. А от предположения о том, что женщина может стать министра обороны или президентом, и вовсе помер бы со смеху — если не разгневался бы, как разгневался бы еще в середине XX века житель южных штатов США, услышав, что президентом его страны когда-нибудь может стать чернокожий.

Сегодня женщина учится и работает бок о бок с мужчинами, делает карьеру, руководит корпорациями и занимает государственные должности, а в американских боевиках еще и молотит руками-ногами террористов, стреляет без промаха из всех видов оружия и пилотирует военные летательные аппараты. Ясное дело, что чувства к нежному беспомощному созданию и чувства к боевому товарищу или к возможному сопернику в карьере — никак уж не одно и то же.

Важнейшие черты феодального строя — сословное деление и иерархия, при которой каждый, кто хоть немного выше по рождению, был чрезвычайно уважаем уже только за это. Для феодального строя характерны также строгая регламентация поведения — в зависимости от положения в иерархии — и масса обязательных условностей и церемоний.

В наше время в развитых странах как мужчина, так и женщина могут очень неплохо жить и занимать самое высокое положение, выучившись и сделав карьеру, — вне зависимости от своего происхождения, вне зависимости от количества знатных предков. Очевидно, что любовь лиц, напичканных сословными предрассудками, рабов своего положения, также отличается от любви людей свободных, зависящих только от себя, ценимых за свои достоинства и свои достижения и в то же время свободных от условностей и церемоний.

В средние века в вопросах секса люди думали и выражались довольно откровенно, в XIX веке сделались совершенно бесполыми — в литературе и в морали, разумеется; в наши дни опять стали говорить и писать на эту тему смелее. Любовь джентльмена, который слово «секс» выговорить не в состоянии, и юной леди, которая подобных слов вообще не знает и даже не подозревает об их существовании — опять же не совсем то, что любовь наших современников, у каждого из которых дома коллекция видеодисков с эротикой.

Томов не будет

В принципе, нет никаких препятствий к тому, чтобы проследить развитие любовных отношений в истории с учетом подобных факторов, а затем изучить и описать закономерности их индивидуального воплощения в жизни — в зависимости от характеров действующих лиц — и отражение их в сознании в виде чувств, которые, в свою очередь, также определяются общественной моралью. Получится толстенный том, очень возможно, и не один. Э.Фуксу, который проследил развитие эротики в истории, потребовалось три тома под тысячу страниц каждый.

Однако многотомной теории любви, скорее всего, никогда не появится, поскольку она никому не нужна. К такому предположению приводят размышления по поводу дружбы, которая значит в жизни людей не меньше, чем любовь, да и встречается куда чаще.

В отличие от любви, для понимания которой нужен невиданный «сплав и психологического, и биологического, и социального, и этико-эстетического», мифа о непостижимости для ума дружеских отношений никогда не существовало. Как изучать их, в принципе, ясно. Допустим, особый род дружбы, именуемый фронтовым братством, порождается ежедневной смертельной опасностью, необходимостью взаимовыручки и жизнью на пределе физических возможностей. А восторженное обожание барышень из института благородных девиц и тому подобных учебных заведений возникает, наоборот, в результате отрыва от реальной жизни, изоляции от мужского пола и воспитания в искусственных тепличных условиях.

Идеологических причин, которые препятствовали бы изучению дружбы, также никогда не было: аристократы и демократы, фашисты и коммунисты дружбу уважали одинаково и не имели никакой заинтересованности в извращении ее понимания. Тем не менее, отрасли психологической науки под названием что-то вроде «дружбологии» не существует, и непохоже, что она когда-либо появится — несмотря на очевидную и никем не оспариваемую важность дружеских отношений. Научные труды по этим вопросам очень немного¬численны и заметного интереса не вызывают даже у специалистов.

Дружба — дело сугубо личное, и в какие бы формы она не выливалась, общественные интересы это никоим образом не затрагивает. Повлиять на нее со стороны государства с целью ее улучшения нет никаких возможностей. Потому теория дружбы не слишком и нужна. Единственный способ сделать что-нибудь полезное в этой области — отразить наилучшие образцы дружеских отношений в искусстве, чем искусство и занимается: «Три товарища» Э. Ремарка, «Три мушкетера» А. Дюма.

Любовь, в отличие от дружбы, до недавнего времени вызывала острый общественный интерес. Но только по той причине, что она неразрывно связана с внебрачным половым актом, который, в свою очередь, тянет за собой шлейф самых серьезных последствий: тут и невозможность выйти замуж, и стабильность семьи, и рождение ребенка, не имеющего отца. В последние десятилетия к половой связи вне брака общество начинает относиться все более безразлично, именно потому интерес к любви падает. Полагаю, уже в нашем веке он упадет до нуля.

Обратите внимание, сколь мало пишут про любовь супружескую, которая в первые месяцы может быть не менее пылкой, чем у жениха с невестой. И даже когда ее описывают, то при более внимательном рассмотрении выясняется, что нужна она лишь для оттенения, для лучшего понимания любви внебрачной. В «Анне Карениной» Л.Н. Толстой довольно много места уделяет отношениям Китти и Левина. Но представить себе роман без этой линии вполне возможно, а вот представить роман, где одна только законная супружеская любовь и рядом никакой другой любви — весьма затруднительно.

Казалось бы, не все ли равно, какую любовь описывать: супружескую или внебрачную? И в том, и в другом случае в центре внимания — сексуальные отношения, всегда вызывающие гарантированный интерес читателя. Размолвок и непониманий у молодых супругов ничуть не меньше, чем у влюбленных, которые видятся куда реже. Тем не менее, общие объемы текстов про любовь супружескую и внебрачную просто несопоставимы.

Причина равнодушия художественной литературы к супружеским нежностям в том, что они не порождают никаких важных для общества последствий. Истории о том, как супруги ссорятся и мирятся, страдают от разлук и наслаждаются в объятиях друг друга, никого не интересуют, если только их раздоры не ведут к разводу или к связям на стороне.

Любовь по книжке

При анализе конкретных любовных историй на предмет их соответствия или несоответствия теории не надо забывать следующее: любовь, как и всякое другое явление, обладает способностью самостоятельного развития в истории.

Все обычаи, нормы поведения, моральные законы возникают в человеческом обществе небеспричинно, но со временем, войдя в привычку, прочно укоренившись, они начинают развиваться и жить относительно самостоятельной жизнью, порой далеко уходя от того, что их породило.

После того, как любовная литература получила широкое распространение, сложилась точка зрения, что любовь — это чрезвычайно важное для молодого человека занятие в жизни, свидетельствующее о благородном характере и возвышенных интересах. А потому влюбляться стали не только под действием половых гормонов, но и следуя принятым в обществе правилам.

Любовь «по книжке» хорошо описал еще В.Г. Белинский: «Поэзия говорит, что любовь есть душа жизни: итак — надо любить! Силлогизм верен, само сердце за него вместе с умом! И вот наш идеальный юноша или наша идеальная дева ищет, в кого бы влюбиться. По долгом соображении, в каких глазах больше поэзии — в голубых или черных, предмет, наконец, избран. Начинается комедия — и пошла потеха! В этой комедии есть все: и вздохи, и слезы, и мечты, и прогулки при луне, и отчаяние, и ревность, и блаженство, и объяснение...»249

«Есть люди и в наше время, которые готовы уверить себя в каком угодно чувстве и которые никогда не будут иметь благородной смелости сознаться перед самими собой, что их чувство у них не в сердце, не в крови, а в голове и фантазии. Они думают, что изменить раз овладевшему ими чувству постыдно, и целую жизнь натягиваются, силой воли, чтобы держать себя в этом чувстве. А force de forger ...250 — и их вымышленное чувство в самом деле дает им призраки радости и тоски, как будто бы это и действительное чувство. Бедняки рисуются перед самими собой и не нарадуются своей глубокой и сильной натуре, которая если полюбит раз, то уж навсегда, и скорее умрет, чем изменит своему чувству»251.

Желтков со своим гранатовым браслетом здесь как на ладони — задолго до рождения Куприна! Если начать анализировать его любовь с конца, как оно обычно и делается, то неизбежно приходим либо к теории идеала, либо к влечениям душ. В самом деле, человек влюбляется в красавицу из высшего круга, к которой — он прекрасно знает об этом — никогда не сможет даже приблизиться, и умирает, написав в предсмертном письме: «Да святится имя твое!». Ну как же тут обошлось без идеального образа? Однако если рассматривать эту историю любви в развитии, то ни к душе, ни к богу, ни к ангелам прибегать совсем не обязательно.

Книжка способна творить еще и не такие чудеса. После того, как вышли в свет «Страдания юного Вертера» Гете, в Европе началась эпидемия самоубийств: именно так, подражая Вертеру, молодые люди во цвете лет доказывали свою способность к великой любви.

Рыцарская любовь

В заключение — о знаменитой рыцарской любви, которая немало послужила запутыванию вопроса. Морализирующие дяди и тети постоянно ставят ее молодежи в пример. В расхожем представлении рыцарская любовь по своему содержанию то же самое, что и отношения наших, современных молодых людей, только покрасивее. Однако если изучать ее не по душещипательным романам вроде «Айвенго», а по научной литературе, то выясняется, что ничего заслуживающего восхищения в ней нет и что содержание ее никак не может служить образцом для наших современников.

По истории рыцарской любви имеется отличная научная работа, опубликованная еще в 1909 году. Это большая, прочно забытая статья известного филолога академика В.Ф. Шишмарева «К истории любовных теорий романского средневековья». Гораздо более поверхностную статью его учителя А.В. Веселовского «Женщины и старинные теории любви» вспоминают и даже издали в виде отдельной брошюры, а Шишмарева почти никогда не цитируют. И очень жаль. Восполним же это упущение.

«... Взгляды на любовь, ее оценка во вторую половину Средних веков связаны теснейшим образом с соответствующими воззрениями предшествующей эпохи.

Сущность этих традиционных воззрений определяется превосходно терминами “domnei” — “donnei”, обозначающих службу госпоже в феодальном смысле этого слова. “Domnei-donnei” заслонил собой “amor”, человеческое чувство со всеми его земными и неземными оттенками ...

Борьба за любовь выросла на почве ненормально сложившегося средневекового брака, являвшегося, по справедливому выражению Вернона Ли, простой “феодальной необходимостью” и не дававшего в силу этого в огромном большинстве случаев душевного удовлетворения вступавшим в него. Брак — сделка; следовательно, истинная любовь вне брака. Где же искать ее? Античный мир создал гетеру. Но средневековое общество было слишком сословным и слишком малообразованным, чтобы пойти этим путем. Любовь к девушке не решала вопроса, так как девушка рассматривалась исключительно как объект брака и до этого решавшего ее судьбу момента сидела взаперти. Оставался путь, который вел к даме, “domina”, т.е. замужней женщине. Обетованной землей ищущего сердца оказался, таким образом, адюльтер»252.

«Любовные отношения трактовались как вассальные, ибо последние были типичны для средневековья: дама — госпожа, сеньор. Но вассальная форма была в то же время и готовой формой идеальных отношений.

Феодальный порядок накладывал тогда свой отпечаток на всё: все общественные отношения представлялись в перспективе вассальности. Если на Христа смотрели как на главу феодального строя, если отношения человека к божеству понимались как отношения вассала к сеньору, и дева Мария рассматривалась как дама par exellence то, вполне естественно, и любовь к женщине трактовалась как служба вассала»253. То есть, рыцарь служил даме не из какого-то там утонченного воспитания, а, можно сказать, по привычке, не мысля себе иных, равных отношений.

Певец Элеоноры Аквитанской, Бернард из Вентадорна, не понимает любви без материального успеха, без внешней награды. «Томительно скучно, — говорит он, — все время просить даму, чтобы она сжалилась над своим поклонником». «Служба, которая не связана с наградой, и бретонские (т.е. тщетные) надежды превращают сеньора в простого оруженосца как по привычкам, так и по жизни». А потому «если дама заставляет своего друга просить слишком долго, он вправе покинуть ее»254.

Мало платишь — бросаю тебя. Т.е. на начальном этапе, когда рыцарская любовь проявлялась в наиболее чистом виде, не усложненном дальнейшим саморазвитием, она была чем-то вроде способа подзаработать, служа жене своего господина. В славные рыцарские времена подарки, получаемые от господина, не воспринимались как унижающие подачки, наоборот, рыцари их ждали, на них рассчитывали и заинтересованно обсуждали в своем кругу, кому что досталось и на что можно надеяться. А щедрость сеньора в раздаче подарков считалось его моральной обязанностью по отношению к своим вассалам.

На этом этапе мотивы физического наслаждения в песнях трубадуров еще слышны, хотя и довольно невнятно: «Вильгельм IX, Бернард и куртуазный Рамбальд Оранжский мечтают откровенно о физическом удовлетворении своей страсти»255. Правда, — предупреждает Шишмарев — под физическим удовлетворением они могли понимать совсем не то, что понимаем мы. «... Граф Пуату... молит о поцелуе... который спасет его от неминуемой смерти, и ликует по поводу полученного в дар от дамы кольца, символа союза и единения. В такие моменты Бернард говорит о себе как о рабе дамы, готовом исполнить малейший ее каприз, и мечтает о чести быть приглашенным в ее опочивальню, чтобы помочь ей разуться. Аналогичные пожелания высказывают и Арнальд де Марюэль, и Петр Видаль»256.

Но далее «чувственные краски блекли, так как антитеза страсти и любви превращала последнюю в чистый сентимент и отрывала ее все более и более от жизни. Расширение ее идеального содержания покупалось ценой внутреннего оскудения чувств, замыкавшегося в формах сословного поклонения и утрачивавшего человеческие черты. Цель, которую преследовал вассал дамы, переносилась теперь в пределы самого процесса любовного вожделения, почти совпадая с осознанием “службы” дaме-идеалу. Она характеризуется как domina высшего порядка и становится все менее и менее доступной»257.

Здесь Шишмарев очень подробно описывает процесс самостоятельного развития явления в отрыве от своей основы. Любовь становится самоцелью. Любить, по представлению теоретиков той эпохи, необходимо прежде всего в целях самоусовершенствования: «Любовь пробуждает мужество и делает человека щедрым. Требуя благородного сердца, она в то же время воспитывает в нем благородные стремления; она делает человека совершенным вассалом. В глазах средневекового феодала или рыцаря этого аргумента было вполне достаточно, чтобы убедить колеблющегося относительно смысла и значения любви, понятой как самоцель»258. Естественно, предметом такой любви и должна быть дама из высшего круга: чем выше и недоступнее, тем лучше.

Позднее любовь совсем воспарила в небеса: «... Дама, ставшая руководительницей нравственного просветления сердца и окруженная сиянием добродетели, могла легко превратиться в существо высшего порядка, порвавшего всякую связь с реальной действительностью»259. «Когда идеализация культа дамы достигла указанного выше предела, servir стало ... модой, лишенной более или менее серьезного содержания.»260. «... Трудно провести в некоторых пьесах Раймона грань между чувствами к женщине или любовью к богу. Перед нами как будто только две разные фазы одного и того же состояния души, разные степени напряжения любовного тяготения к источнику добра и жизни»261.

Но по-рыцарски рыцарь относился отнюдь не ко всем женщинам. С крестьянками он вел себя куда проще. Целый пласт в поэзии раннего средневековья составляют так называемые пастурели. Их анализ также можно найти у Шишмарева: «Пьесы этого рода крайне характерны по своей наивной простоте и откровенности. Красота пастушки и благоухающая кругом весна — все это пробуждает в поэте самые элементарные желания, с которыми он просто не в силах бороться: они овладели им помимо его воли; переговоры с девушкой раздражают сильнее. Еще минута, желание достигает крайней степени напряжения, и наступает развязка. … Порыв миновал. Поэт с прежней наивностью рассказывает о том, как страсть в нем улеглась, он успокаивается, садится на коня и исчезает вдали. Грубость и жестокость финала в этой форме смягчена в некоторых пьесах предпосланной ему коротенькой сценой прощания»262.

Сценки, описываемые в пастурелях, — это еще ничего. А вообще «в отношении крестьянок куртуазный автор предлагает ... не стесняться образом действий, прибегая даже к насилию»263.

Взгляды В.Г. Белинского на рыцарскую любовь очень похожи: «Он смотрел на свою даму, как на существо бесплотное; чувственное стремление к ней он почел бы профанациею, грехом: она была для него идеалом, и мысль о ней давала ему и храбрость и силу. Он призывал ее имя в битвах, он умирал с ее именем на устах. Он был ей верен всю жизнь, и если б для этой верности у него не хватило любви в сердце, он легко заменил бы ее аффектациею. И это страстно-духовное, это трепетно-благоговейное обожание избранной "дамы сердца" нисколько не мешало жениться на другой или быть в самой греховной связи с десятками других женщин, — не мешало самому грубому, циническому разврату. То идеал, а то действительность: зачем же им было мешать друг другу?...»264

Ну а с собственной женой рыцарь и вовсе не церемонился. Обратимся к первоисточнику.

В «Песне о нибелунгах», созданной около 1200-го года, как раз во времена расцвета рыцарской любви, читаем:

«Кримхильда продолжала: мне дан и так урок. Когда известно стало, сколь дерзостный упрек В порыве злобы мною невестке брошен был, Меня разгневанный супруг безжалостно побил.»265.

А кулак у него был претяжелый… Кстати, разговор этот происходил в присутствии посторонних: «Переглянулись рыцари, стоявшие вокруг»266. Видно, рукоприкладство было тогда вполне обычным делом. И кто же он, «супруг разгневанный»? Отважный Зигфрид — идеал мужчины и воина.

«Отменно воспитали родители его, Хоть был природой щедро он взыскан без того. Поэтому по праву воитель молодой Считался украшением страны своей родной»267.

Уж если отменно воспитанные позволяли себе такое... Можно представить, как обращались с женами остальные. «Пьяный и бешеный, он мстил ей за дурное расположение своего духа, он мог бить ее, равно как и свою собаку, в сердцах на дурную погоду, мешавшую ему охотиться. При малейшем подозрении в неверности он мог ее зарезать, удавить, сжечь, зарыть живую в землю, и — увы! — такие истории не были в Средние века слишком редкими или исключительными событиями»268. — описывал В.Г.Белинский нравы эпохи рыцарской любви.

Прослеживая развитие теоретических воззрений эпохи раннего средневековья на любовь, Шишмарев истоки этой любви видит не в «магнитных мостиках, связывающих души влюбленных», а в образе жизни господствующего класса.

Рыцарь — это тяжеловооруженный профессиональный вояка, мелкий феодал по происхождению на службе у крупного феодала. Если нет войны, он занимается разбойничьими набегами на соседей, на купцов, а в промежутках между такого рода подвигами околачивается в замке своего сеньора, пьянствует и охотится.

В девушку своего сословия, в жену равного себе или в крестьянку влюбиться он не мог. Для феодала, что крупного, что мелкого женитьба — не что иное, как способ установления и укрепления политических и семейных союзов. Чувствами здесь интересовались в самую последнюю очередь.

Для любви к женщине или девушке из низшего сословия внешних препятствий вроде бы не существовало. Зато было препятствие другого рода — разница положения. Феодальному обществу было свойственно обостренное чувство социальной дистанции. Тот, кто в феодальной иерархии находился хоть чуть повыше, относился к низшему с величайшим, по нашим меркам, чванством и пренебрежением, и самые выдающиеся личные качества низшего не стоили ровным счетом ничего. Поступки, а также образ мыслей каждого индивида был строго регламентирован — в зависимости от сословного положения. Какая уж тут любовь к крестьянкам...

Для любви-служения, наоборот, обстановка была самой благоприятной. Рыцарь, живущий в замке или при замке, имеет возможность более или менее постоянного общения с дамами и, прежде всего, с женой своего господина. Он может ввернуть в разговоре учтивое словечко, произнести комплимент, выразить свою преданность, блеснуть на турнире. Важно, что о своей преданности рыцарь мог распространяться совершенно открыто — морали феодального общества это ничуть не противоречило. Напротив, безоглядная слепая верность сюзерену считалась в средние века важнейшей из всех добродетелей. Выражения восхищения и верности по отношению к жене сеньора могли дополнительно подогреваться, с одной стороны, физическим влечением, а с другой — надеждой на получение подарков.

В дальнейшем в отношениях рыцаря к даме мотив физического влечения постепенно заглох, зато мотив служения, наоборот, развился. Развиваться самостоятельно, независимо от своей основы, могут не все обычаи, а только те, которые получили достаточно широкое распространение, которые признаны в обществе, которые передаются в программе социального наследования, о которых можно говорить открыто. То, что в отношениях людей встречается нечасто, то, что отвергается моралью, делается воровски, тайно, самостоятельного развития не получает.

Физическая любовь к даме, госпоже широкого распространения получить никак не могла. Что-нибудь в этом роде иной раз, наверное, случалось, но говорить об этом вслух, воспитывать на таких примерах молодежь — невозможно представить. А вот разглагольствовать о служении, восхищении и преданности — совсем другое дело. Со временем, когда служение даме вошло в обычай, истинная причина, из-за чего все началось, потерялась из виду. Ничего страшного, теоретики тут же подыскали подходящее объяснение — необходимость самоусовершенствования.

Шишмарев вполне отчетливо видел, что развитие рыцарской любви — процесс в известной степени самостоятельный, обладающий некоторой независимостью по отношению к причинам, его вызывавшим. «Наша задача — проследить развитие теоретических воззрений на любовь; они далеки от жизни, как далека от нее средневековая любовь. Она выросла из потребности сердца, но очень скоро обратилась поневоле в игру в чувство, в игру ума; к этому приводил принцип адюльтера, и анализ “исторических” документов не подтвердил тех, кто пытался перенести в сферу живой действительности отношения, которые имели в виду царство мечты и идеала»269.

МЫ ВЫБИРАЕМ, НАС ВЫБИРАЮТ…

Вопрос, почему он (она) любит именно ее (его), а не кого-то другого, теоретикам любви кажется самым важным и самым сложным: «Индивидуальный выбор объекта любви, бесспорно, является психологической загадкой, потому что нам еще полностью неизвестны принципы и законы этого непонятного явления, в силу какого-то странного сродства соединяющего сердца людей. Что заставляет мужчину остановить внимание на определенной женщине среди множества других женщин?»270 — вопрошает К.Василев.

Подобными цитатами с недоуменным вопросом «что заставляет мужчину остановить внимание на определенной женщине?» можно без труда заполнить целую главу. При этом сама постановка вопроса не перестает удивлять. Сравним. В дружбе с лицом своего пола ничто не предписывается и не запрещается, любые варианты дружеских отношений одинаково хороши и одинаково приемлемы для общества: можно дружить с одним всю жизнь, можно с несколькими, можно иметь друзей постоянных, а можно с легкостью заводить их и с такой же легкостью расставаться с ними. При таком положении вещей, если кто-то в дружбе намертво зациклится на одном-единственном лице, вопрос «что заставило его (ее) остановить внимание именно на том единственном лице?» был бы вполне уместен.

Но ведь в отношениях с противоположным полом все совершенно иначе. Все мы вступаем в жизнь, прочно усвоив правило, нравственный закон: испытывать влечение можно только к одному (одной), причем влечение это должно быть длительным, в идеале — одно на всю жизнь. Часто менять объекты привязанности — крайнее легкомыслие, а испытывать его сразу к нескольким — вообще ни в какие ворота.

Прекрасно зная о существовании этих правил и не оспаривая их, теоретики, тем не менее, твердят в тоске и недоумении: ну почему из множества женщин он выбрал только одну? Да потому и выбрал, что так предписывается моральными законами, и поступить иначе он не мог. Это главное. А кого выбрал — это второстепенное и в значительной степени случайное. Когда выбора нет совсем, любовь воспламеняет первый мало-мальски подходящий, кто повстречался на жизненном пути. Когда приемлемых кандидатур несколько, естественно, выбирают того, кто получше. По каким же критериям? Они просты и хороши всем известны: внешность и способность избранника (избранницы) быть предметом гордости перед другими. Обычно то и другое тесно взаимосвязано. Эмоционально-волевые, интеллектуальные и моральные качества, о которых любят разглагольствовать в печатных изданиях и в лекциях, имеют несравненно меньшее значение.

Значение внешности

Когда дело касается мужских предпочтений, решающее значение внешности доказывать, пожалуй, и не нужно. К тому, что сказал в «Крейцеровой сонате» Л.Н. Толстой в середине XIX века, добавить и в наши дни нечего: «Ведь мы, мужчины, только не знаем, и не знаем потому, что не хотим знать, женщины же знают очень хорошо, что самая возвышенная, поэтическая, как мы ее называем, любовь зависит не от нравственных достоинств, а от физической близости и притом прически, цвета, покроя платья. Скажите опытной кокетке, задавшей себе задачу пленить человека, чем она скорее хочет рисковать: тем, чтобы быть в присутствии того, кого она прельщает, изобличенной во лжи, жестокости, даже распутстве, или тем, чтобы показаться при нем в дурно сшитом и некрасивом платье, — всякая всегда предпочтет первое. Она знает, что наш брат все врет о высоких чувствах — ему нужно только тело, а потому он простит все гадости, а уродливого, безвкусного, дурного тона костюма не простит. Кокетка знает это сознательно, но всякая невинная девушка знает это бессознательно, как знают это животные»271.

И сегодня женщины, точно так же, как во времена Толстого, чтобы пользоваться вниманием мужчин, тратят время и деньги не на духовное самосовершенствование и не на повышение своего интеллекта, а прежде всего на одежду, на фитнес и макияж.

Вполне объективные данные может предоставить любой сайт знакомств в Интернете. Всякая девушка, желая привлечь к себе внимание, естественно, старается выставить себя в анкете в наиболее привлекательном для мужчин виде. Если в амурных делах, в чем нас стараются уверить, выбор происходит по душевным качествам, то девушки должны бы усердно расхваливать в себе именно внутренние достоинства, тем более что это совсем не трудно и даже приятно — написать про свою особу несколько теплых слов.

Однако редко-редко когда найдешь в женских анкетах расхваливание своих внутренних качеств. Основная ставка почти всегда делается на фотографии в сексуально-возбудительном виде. Цитирую одну из самых популярных на сайте знакомств анкет: «В том, чтобы расписывать себя здесь под Хохлому, нет никакого понту — все равно ты будешь ориентироваться на фотографии, не так ли?» — и далее 102 фотографии. Многие одними только фотографиями и ограничиваются, вообще не трудясь заполнять анкету. Причем те, кому есть что показать, гордо пишут про себя: я стерва! я непредсказуема! я капризна! и т.п. Зачем?! Да затем, что «наш брат все врет о высоких чувствах — ему нужно только тело, а потому он простит все гадости, всякая невинная девушка знает это бессознательно, как знают это животные».

Конечно, умная, утонченная женщина — для мужчин тоже заманчиво, однако, все прекрасно знают, что если природа не наградила эту женщину заодно и привлекательной внешностью, то в борьбе за мужское внимание она со всей своей утонченностью безнадежно отстанет от самых пустых, но сексапильных.

И даже просто быть моложе соперницы на 10-15 лет — уже огромная фора, нивелировать которую умом или самым лучшим характером удается не часто и не всем. Да, случается, что 40-летняя пользуется большим успехом у мужчин, чем 20-летняя, но для этого надо быть весьма незаурядной личностью, пользоваться известностью и — весьма немаловажно — иметь деньги и время — на уход за собой, на наряды, украшения и пр. А в 20 лет, чтобы успешно конкурировать с самой незаурядной личностью, но на 20 лет старше, вполне достаточно смазливого личика и фигуры с ногами.

В отношении женских предпочтений вопрос несколько сложнее, но в целом и у них то же самое. Физические данные, свежее молодое тело определяют выбор, в кого бы влюбиться, в главном. Ум, моральные качества, манеры — это всего лишь дополнительные факторы, влияющие на разжигание страстей гораздо слабее. Бесспорно, из двух мужчин одинаково приятной внешности выберут того, кто получше воспитанием и характером, но красавец-мужчина должен быть уж очень глуп, должен выкинуть что-нибудь совсем уж невозможное, чтобы ему предпочли самого умного, самого добродетельного, но немолодого или обладающего невзрачной внешностью.

В социологических опросах девушки, радуя ученых, неизменно ставят внешность в ряду мужских достоинств на одно из последних мест, а ум — на первое. И они вполне искренни. Вот только, отвечая на заданный им вопрос: «Какие качества в мужчинах Вы цените?» — они незаметно для себя подменяют его другим вопросом: «Какие качества в молодых людях приятной внешности Вы цените?». И отвечают на него.

Попробуйте предложить девушке, поставившей ум на первое место, а внешность на последнее: «Хочешь познакомиться? Умнейший, образованный, добрейший, вот только немолодой, толстый и нескладный». Посмотрим, сколько энтузиазма вызовет в ней эта идея. Кстати, «сила», «мужественность», которые всегда ставятся на одно из первых мест, если разобраться, что же это такое, то и окажется та самая мужская сексапильная внешность.

В художественной литературе молодые девушки постоянно влюбляются в немолодых дядей — работников умственного труда. Но это только потому, что рассказы про любовь чаще всего пишут именно такие дяди. Мало того, что литература отражает жизнь как в кривом зеркале, — нередко она отражает не жизнь даже, а сладкие фантазии автора. Именно потому так часто в книгах девушки сами набрасываются на мужчин с поцелуями — много чаще, чем в жизни.

Когда в фантазии пускаются писательницы, у них женщины себя в любовницы не предлагают. У них мечты другие: мужчина, большой, добрый и надежный, приходит и с первых слов заявляет: «Ты моя навеки, я пришел к тебе жить и никуда больше не уйду».

В жизни девушки часто выходят замуж или становятся любовницами мужчин далеко не юных, не блистающих красотой, но имеющих деньги и положение. Надежных, одним словом. Не опровергает ли это утверждение о решающем значении для любовных увлечений молодости и внешности? Не опровергает. Надо все же различать разные вещи: вышла замуж, пошла в содержанки — и влюбилась. Далеко не всегда это совпадает. Девушка выходит замуж за солидного мужчину, вроде бы довольна — но кого она видит в своих снах, о чьих поцелуях мечтает втайне — о поцелуях будущего мужа? Девушка ходит к обеспеченному любовнику. Ей нравится комфорт, забота, которой он ее окружает, она с удовольствием берет у него подарки и деньги, она даже хранит ему верность и не собирается с ним расставаться. Но стучит ли ее сердце при мысли о нем, горят ли у нее щеки в ожидании следующей встречи? Другое дело, когда молодой красавчик, пусть даже ничем не выдающийся. Тут и бессонные ночи, тут она и на свидание вырвется из-под любых замков.

Казалось бы, вещи достаточно очевидные. Но теоретик упорно держится за свое: «Объективное значение индивидуальных качеств для любовного притяжения полов можно рассматривать, сгруппировав их по признаку телесной и духовной красоты. Первый комплекс охватывает то, что мы называем внешней привлекательностью, второй — то, что обозначается как внутренняя, духовная привлекательность мужчины и женщины. Какая группа индивидуальных качеств имеет решающее значение? Современные авторы склонны отдавать предпочтение духовной красоте»272.

Да уж, назвался груздем... Заявить, что «любовные чувства стимулируют высшие интеллектуально-психические сферы человека. Они облегчают процесс формирования и развития познавательных, эстетических и моральных компонентов общения партнеров. Восхищение, симпатия, нежные чувства не могут не пробуждать и самых глубоких ассоциаций, особой духовной красоты мышления, интеллектуального блеска»273. — а потом признать, что эти высокие чувства загораются от вида смазливой физиономии — как- то не того... Поэтому, вопреки всему многовековому опыту человечества приходится притягивать их за уши к нравственным и трудовым качествам.

Но опыт человечества тоже не отбросишь. Надо выкручиваться: «Особенно важными являются функции эстетизации в качестве элемента и фактора любви. Влюбленные воспринимают друг друга в сиянии идеализации как эстетические образы»274. Так, оказывается, красота в любовных делах тоже кое-что значит.

«... Половой отбор высших животных закономерно преобразуется у человека как эстетическое отношение. Интимной целесообразностью его является самовоспроиз-водство и самосовершенствование вида. Оптимальное развитие биологических свойств и форм индивида неизбежно превращается в объект эстетизации»275. «Средоточием красоты является человеческое лицо. Оно как бы “интегрирует” силу воздействия всех форм тела, воздавая глубоко индивидуальную характеристику. Лицо — это эстетическое воплощение сущности человека, внешнее бытие внутренних, интимных душевных движений»276.

Вначале мы узнаем, что критерий предпочтения в любви — духовная красота. Затем особенно важным элементом становится эстетизация. Эстетизация, в свою очередь, вырастает из полового отбора, цель которого — биологическое совершенство вида. И, наконец, лицо — средоточие красоты. Воспарив высоко в сферы чистого разума и повитав там немного, возвращаемся... к смазливой физиономии.

Все легко становится на свои места, если признать, что красота не порождает влечение к единственному лицу, а лишь направляет выбор. От природы в человеке заложено половое влечение. Но в процессе воспитания ему вколачивают в голову, что испытывать его можно лишь к единственному лицу и только раз в жизни. Пока человек не выбрал, влечение в нем подавлено. Кого же он выбирает? Лицо, наиболее привлекательное в сексуальном отношении. И было бы очень странно, если бы его влечение, половое в своей основе, делало свой выбор не по признаку наибольшей физической привлекательности, а на основе других соображений вроде преданности идеалам. Когда выбор сделан, подавляемое прежде влечение высвобождается и устремляется на выбранное лицо. Страсти разгораются, при этом влечение к другим лицам, как и прежде, остается под запретом.

Однако ведь не всегда влюбляются в самых красивых? Да. Но это не опровергает предложенной схемы. Она объясняет выбор лишь в первом, самом грубом приближении. Рассмотрим теперь развитие схемы, объясняющей выбор, с учетом других действующих на человека сил.

Выбор и, соответственно, снятие внутренних запретов происходит лишь тогда, когда есть основания надеяться на взаимность, как тонко подметил А. Моруа. А потому, влюбляясь, каждый выбирает только из доступного ему круга, но в этом круге он или она обращают внимание прежде всего на того, кто сексуально привлекательнее.

Деление на круги доступные и недоступные зависит как от собственной внешности и возраста, так и от общественного положения. Мужчина некрасивый или немолодой, как правило, не влюбляется в юную красавицу, сознавая, что не по Сеньке шапка. (Пока, чтобы не запутаться, оставляем в стороне случаи переоценки собственной персоны, неправильного истолкования поведения красавицы, а также любви, вытекающей из любования собственной способности любить). По той же причине в женщине сильно тормозится возникновение страстей к красавчику, с которым нечего надеяться на заключение брака или хотя бы длительное сожительство.

Допустим, девушка воспитывается в такой среде, что, по понятиям ее родителей, родственников и подруг, ее мужем достоин стать только мужчина из определенного общественного слоя, и какой-нибудь работяга ей ни в коем случае не пара. Те, кто в состоянии удовлетворить столь высоким требованиям, в большинстве своем уже не юноши и на суперменов не похожи. В этом вынужденно ограниченном кругу девушка, если она принимает взгляды своего окружения, если это и ее взгляды тоже, вполне возможно, выберет и влюбится в не очень молодого и не очень красивого.

Если начать анализировать данную историю не с начала, а с конца, можно прийти к выводу, что влюбляются не за красоту, а за ум или общественное положение: вон сколько вокруг красивых бегает, а ведь выбрала она его! Но если в изучении проблемы выбора идти последовательно, совершенно очевидно, что данный случай ровным счетом ничего не опровергает и прекрасно укладывается в общее правило.

Шкала привлекательности

Как человек измеряет сексуальную привлекательность другого? Сравнивает по некой внутренней шкале? Нет, мерилом привлекательности служит оценка окружающих. При этом в выработке оценок, в том числе и оценки сексуальной привлекательности, учитывается мнение не всех окружающих, а главным образом референтной группы.

Каждый человек входит в своей жизни в состав нескольких коллективов и соответственно играет несколько социальных ролей, например: бригадир, член постоянной альпинистской команды и глава семьи. В каждом таком коллективе своя система взглядов и ценностей, свои правила поведения. Тот коллектив, та группа, которая наиболее сильно влияет на взгляды человека, называется в социологии референтной группой. У женщин референтная группа — обычно семья, включая ближайшее родственное окружение, у мужчин часто — производственный коллектив, у молодежи — всякого рода неформальные объединения.

Стремление заслужить одобрение своей группы — мощнейший фактор, решающим образом влияющий на поведение и взгляды человека. Если в его группе уважают за служебное положение, он будет лезть из кожи вон, чтобы сделать карьеру. Если, как у подростков, единственным достойным человека занятием группа считает наслаждение поп-музыкой, накопление знаний об ансамблях становится целью и смыслом жизни.

Естественно, посторонних оценивают на основании критериев, принятых в группе, и, заводя новое знакомство, человек думает в первую очередь о том, как оценят новое знакомство в группе: одобрят или нет, позавидуют или иронически усмехнутся. И чем выше котируется во мнении группы тот или иной человек, тем больше радости приносит знакомство с ним.

Мнение группы оказывается решающим также и в вопросе оценки сексуальной привлекательности. Не надо думать, что это относится только к современности. В прошлом — то же самое. Для удальца-гусара референтной группой был круг его сослуживцев, с кем он пил и развлекался. Интимное знакомство, скажем, с известной актрисой ценилось у них высоко. Поэтому гусар, случалось, тратил массу времени, чтобы завоевать ее расположение, и обращал очень мало внимания на хорошеньких служанок, которые обошлись бы ему куда дешевле: и в смысле денег, и в смысле хлопот.

Внутренней, природной шкалы сексуальной привлекательности, по всей видимости, не существует, иначе мы наверняка не наблюдали бы того огромного разброса в оценках, какой видели в прошлом и видим сейчас. Подчиняясь только «голосу природы», мужчины, по здравому смыслу, должны бы считать привлекательной каждую молодую и здоровую женщина: одну чуть больше, другую чуть меньше. Но что в жизни? За одной, признанной первой красавицей, бегают чуть ли не все; у других женщин, рангом всего на одну ступеньку пониже, поклонников во много раз меньше; у тех, что еще пониже, — хорошо, если наберется по одному, у прочих же — вообще никого. К ним, в виде милости, лишь снисходят.

Это распределение, если присмотреться, весьма напоминает то, что мы видим на спортивных соревнованиях: первому слава и почет, второму — ободряющее сочувствие, десятому или пятнадцатому — равнодушие, смешанное с сожалением и даже с некоторым презрением, хотя результаты первого и пятнадцатого в цифрах могут различаться совсем немного. При этом на соревнованиях более низкого уровня, где бывшему аутсайдеру удается выбиться в лидеры, он опять становится объектом восхищенного внимания, хотя его спортивный уровень ничуть не повысился.

В амурных делах все точно так же. Студент, не обделенный природой в смысле внешности, весьма разборчив в отношении окружающих его студенток. Ко большинству из них он испытывает равнодушие, а к некоторым даже пренебрежение. Однако, если по окончании учебы он попадет на службу или на работу туда, где всех женщин можно пересчитать по пальцам, девушки, ничуть не лучше тех, кем он ранее пренебрегал, покажутся ему красавицами и вызовут самые настоящие любовные страсти. Потому что они — лидеры соревнований, хотя и местного, очень ограниченного масштаба.

Любовные страсти — в значительной мере соревнование за повышение своего статуса в группе, особенно у самых молодых. Сейчас, когда моногамная мораль, лежащая в основе любви в ее исходной форме, значительно расшатана, этот механизм формирования страстей выходит на первый план. А авторы нравоучительных брошюр, похоже, до сих пор о нем и не догадываются.

В большинстве случаев, когда группа оценивает лицо противоположного пола, оценка эта напрямую связана с внешностью, пропорциональна внешней привлекательности. Поэтому любовные страсти тоже возрастают в соответствии с привлекательностью, и со стороны ничего особенного не заметно.

Бывает, однако, что ценят не только за внешность, но и за известность в местном обществе. При этом стремление заслужить одобрение и зависть членов группы обычно настолько велико, что местная знаменитость вызывает у противоположного пола столь же сильное влечение, как и самая изысканная красота.

При этом примем во внимание, что важны не сами таланты и заслуги, а именно их признание окружающими. Предположим, в небольшом городе живет молодой, очень талантливый скрипач. Но если известности он еще не завоевал и ценителей музыки, которые могли бы создать ему славу, в городе немного, вешаться ему на шею девушки не будут. Другой вариант: не скрипач, а просто не совсем бездарный певец, выступающий с поп-группой. С поклонницами проблем у него не будет.

Любовь из тщеславия

Выведя первоначально любовь из столкновения полового инстинкта с моногамией, мы теперь приходим к чему- то, ни с инстинктами, ни с моногамией не связанным. Любовные страсти, оказывается, возникают из стремления утереть нос своему ближнему. Полно! Любовь ли это? Может, что-то другое?

Нет, все-таки любовь. Не будем даже говорить о сходстве проявлений: и в самой настоящей, не вызывающей сомнений любви, и в рассматриваемом случае одно и то же: не могу жить без Вас, постоянно думаю о Вас, мечтаю прильнуть к устам и пр. Гораздо важнее другое: здесь есть неразрывная генетическая связь, общее происхождение. И любовь в исходной форме, и тесно связанная с тщеславием страсть к местной знаменитости не возникли бы, если бы не существовало закона: только одно лицо противоположного пола!

Вступая в любовную связь, люди приобретают на какое-то время установленные обычаем права на единоличное обладание друг другом. Но заполучить в свое, пусть временное, владение объект, вызывающий аппетит и зависть у других — это вполне может стать источником неизъяснимых восторгов. Представьте себе молодого человека, получившего в собственность мотоцикл мощностью в двести лошадиных сил, о котором его друзья могут только мечтать. Какой нежностью светятся его глаза, когда он ласково проводит рукой по его лакированному боку! Представьте девушку, получившую в подарок немыслимой красоты шубу. С каким нетерпением дожидается она первого снега, чтобы показаться в шубе подругам! Нетерпение, с которым девушка дожидается своего возлюбленного, нежность, которой светятся его глаза, когда он прижимает ее к себе, очень часто того же самого происхождения.

В дружбе с лицами своего пола никаких ограничений нет. Потому не бывает и страстей. Умный и сердечный человек привлекает многих. Но общаться с ним не запрещено никому, а потому знакомство с ним тщеславных чувств не вызывает. Допустим, однако, что ввели правило: друг может быть только один и на всю жизнь; уж если выбрал кого в друзья, то с остальными — ни-ни, никаких душевных излияний и вообще контакты строго ограничены. Так вот, разве не появились бы после этого на почве дружеских отношений точно такие же страсти, как и в любви?

Тщеславие — страшная сила. И если, как общепризнанно, оно способно быть источником многолетней неуемной активности, направленной на достижение власти или славы, если оно становится причиной тяжелейших внутренних драм или, наоборот, невероятного самодовольства, то почему оно не может оказаться источником такой же активности и таких же ярких переживаний в сфере отношений между полами?

«Любовь-тщеславие» — не ахти какое открытие. О ней писал еще Стендаль: «Огромное большинство мужчин, особенно во Франции, желают обладать и обладают женщинами, которые в моде, как красивыми лошадьми, как необходимым предметом роскоши молодого человека; более или менее польщенное, более или менее возбужденное, тщеславие рождает порывы восторга. Иной раз, но далеко не всегда, тут есть физическая любовь; часто нет даже физического удовольствия»277.

Что-то в этом роде, в разных вариациях, с разной степенью понимания тысячи раз встречалось на страницах романов и после Стендаля. Тогда почему ничего подобного не встретишь у теоретиков? Потому, что им мешает принятый ими метод исследования, вернее, отсутствие метода — именно неумение видеть явление в развитии. Когда любовь сводится к действию таинственной силы, к тяготению душ, к невидимым магнитным мостикам, то признать, что она может возникнуть на почве тщеславия, означает признать существование нескольких различных ее сортов или — еще хуже — существование правильного, настоящего сорта и нескольких ненастоящих, не отличающихся, тем не менее, по чувствам и внешним проявлениям от настоящего.

Каждый человек, пока он просто наблюдает жизнь, пока он лишь описывает увиденное, не может не согласиться со Стендалем, не может не признать: да, так бывает, и на реальную жизнь его описания очень даже похожи. Но как только углубляется в теорию, то, связанный по рукам и ногам своей методой, вынужден делать вид, будто о существовании любви-тщеславия по Стендалю он даже не подозревает.

Если прослеживать процесс усложнения, когда «любовь-тщеславие» считают не самостоятельным явлением, а результатом относительно самостоятельного развития, никаких принципиальных проблем не возникает. Прослеживая развитие, мы всегда можем держать в поле зрения генетическую связь между любовью в ее чистой, исходной форме и формами производными.

Моральная заповедь, вытекающая из моногамии, — только один мужчина, только одна женщина на всю жизнь — в наши дни, честно говоря, на последнем издыхании. Не в том дело, что ее часто нарушают, — ее во все века часто нарушали — а в том, что, похоже, дело идет к ее пересмотру. Но даже если она умрет, половая любовь на вторичной основе еще долго сохранится — до тех пор, пока секс будут считать грязным делом.

Плохие мальчики или любовь зла…

Во множестве романах описывается, как очень хорошие девушки, воспитанные и добрые, влюбляются во всякого рода подонков, вводя других персонажей романа в полное недоумение: да за что же она его полюбила?!

Недоумение это порождается представлениями, будто любовь возникает благодаря высоким моральным качествам объекта и что для оценки человека существует единая для всех шкала: как для родителей, так и для их юных дочерей. Здесь все неверно. Главное в любовных страстях — все же внешность, и если плохой мальчик обладает смазливой физиономией, этого часто вполне достаточно, чтобы в него влюбиться. А оценочной шкалы, единой для отцов и дочерей, не может быть в принципе.

Отношение одного человека к другому определяется не просто его личными качествами, но личными качествами, видимыми через призму жизненного опыта. Для военного или бизнесмена важнейшее значение имеют надежность человека, его пунктуальность, предсказуемость поведения. Не следует вести дел с тем, на кого нельзя положиться, кто может в любой момент выкинуть нечто непредвиденное. Для военного иметь подобный экземпляр в подчинении — верная гибель в первом же бою. А потому военный или бизнесмен оценивают несобранного, ненадежного, непредсказуемого человека как ничтожество, как пустое место.

Героинями любовных романов XIX-го и начала XX-го веков были, за редким исключением, девицы из более или менее состоятельного общественного слоя. Которые не работали и вообще ничем серьезным не занимались. В период между окончанием пансиона и замужеством их «деятельность» — это чреда развлечений. При таком образе жизни, при таком жизненном опыте качества мужчин, высоко ценимые отцами, не имеют для дочерей ни малейшего значения. Отрицательные качества — тоже.

Когда дело касается вечеринки, пикника или другого приятного времяпровождения в веселой компании, то: пришел вовремя или двумя часами позже обещанного либо не явился вообще; выполнил или не выполнил свое обещание — сущие пустяки, в худшем случае лишь повод для мелкой досады. А непредсказуемость поведения для веселой компании скорее даже плюс, чем минус.

Таким образом, в одной сфере жизни некая личность может восприниматься как пустая и ничтожная, а в другой сфере — как весьма привлекательная и интересная. И понять друг друга тем, кто существует в разных сферах, то есть, отцам и детям, весьма проблематично. Даже если те и другие наделены умом, даже если они стараются понять друг друга — что наблюдается далеко не всегда.

ВЕЛИКАЯ ЛОЖЬ

В Европе вплоть до начала XX века браки по взаимной склонности заключались весьма редко, да и то лишь в среде работавших по найму. В высших, аристократических кругах решающее значение имели соображения, связанные с образованием или закреплением политических и семейных союзов, среди купечества — с соединением или приобретением капитала.

Городское население в Средние века было опутано сетью цеховых законов: где-то жениться имел право только мастер, отнюдь не подмастерье, где-то подмастерью жениться не запрещали, но тогда он не мог стать мастером; иными уставами предусматривалось, что мастером может стать только законный сын мастера и никто другой. Были и другие ограничения: «Не всякое ремесло могло произвольно менять хозяина, т.е. быть продано другому, права его исполнения часто оставались в семье. Единственная дочь пекаря, портного, ювелира, могла выйти замуж только за сына пекаря, портного или ювелира, если только не хотела рисковать потерей всей семейной собственности. Из-за таких и аналогичных постановлений женщина при выборе мужа была ограничена чрезвычайно узким кругом»278. Учтем, что города в те времена насчитывали всего лишь тысячи жителей, а не сотни тысяч, как сейчас, и искать жену за пределами своего города было не принято.

Среди крестьян и мастеровых даже в конце XIX века браки также устраивали родители, при этом решающее значение имели зажиточность семьи и размеры приданого, о чем со всей ясностью пишут в научных трудах, посвященных исследованию быта: «… молодежь крайне редко вступала в брак в результате свободного выбора и взаимных симпатий»279. «Браки “убегом” (самокруткой), т.е. по личной договоренности жениха и невесты, но без согласия на то родителей или опекунов даже в конце XIX в. встречались редко»280.

Э.Фукс, приводя массу цитат, утверждает: «Сотни ярких примеров из жизни всех стран доказывают, что люди тогда отказывались даже от самой скромной идеологической ретушевки, что слово “любовь”, как смешное, как не модное, прямо запрещалось при бракосочетаниях»281.

Таким образом, личные симпатии между молодыми людьми разного пола во все времена у всех более или менее состоятельных классов были досадной помехой, с которой следовало бороться, — и помехой очень опасной. Девушка, только заподозренная в том, что под влиянием чувств к мужчине она чего-то себе позволила, лишалась шансов на достойный брак, ну а рождение внебрачного ребенка — вообще полная катастрофа и для нее, и для ее родителей, не говоря уж о ребенке, который на всю жизнь получал клеймо незаконнорожденного.

В «Бесприданнице» А.Н. Островского девушка всего-то приняла приглашение съездить на пикник в мужской компании с цыганами. В тексте пьесы нет никакого упоминания, что при этом она с кем-то уединялась. Тем не менее, двое купцов уже делят ее между собой, разыгрывая в орлянку, а жених бегает по городу с пистолетом.

В средние века с добрачными связями пытались справиться путем позорящих наказаний, проявляя в их изобретении немалую фантазию. На Руси родителям девушки, не сохранившей девственности, во время свадьбы надевали на шею хомут (иногда и свахе тоже). В Германии не слишком целомудренная невеста шла к венцу в соломенном венке с соломенной косой; ее жених, в соломенном плаще, обязан был возить ее в течение нескольких недель по воскресениям в тачке, и толпа забрасывала их грязью; на свадьбу разрешалось пригласить лишь определенное количество гостей и выставить на стол лишь определенное количество блюд. И так далее.

Богатые семьи, в которых невесты не работали, попросту держали их под замком: «Девиц содержали в уединении, укрывая от человеческих взоров; до замужества мужчина должен быть им совершенно неизвестен; не в нравах народа было, чтоб юноша высказал девушке свои чувства или испрашивал лично ее согласия на брак. Самые благочестивые люди были того мнения, что родителям следует бить почаще девиц, чтобы они не утратили своего девства»282. — описывал Н.И. Костомаров нравы средневековой Руси. В католических странах девушек до замужества нередко помещали от греха подальше в монастырь.

Опасные связи

Однако, начиная примерно со второй половины XVIII века общий путь развития общественной жизни вел к смягчению нравов и предос¬тав¬лению женщинам все большей свободы: они стали выезжать на балы, в театр, принимать гостей; девицы получили право — хоть и под надзором — разговаривать и кокетничать с мужчинами, прогуливаться с ними в саду, кататься верхом по лесу, а в более поздние времена — играть в спортивные игры и т.п.

С увеличением женской свободы опасности, порождаемые личными склонностями, все возрастали. Знаем, как оно бывает: нечаянное прикосновение, объятие, поцелуй — и пошло-поехало. Запретить сексуальные страсти — задача заведомо безнадежная, но можно попытаться перенаправить их в более безопасное русло. Для того и была придумана ЛЮБОВЬ как влечение совершенно особой природы.

По единому мнению теоретиков, Настоящая Любовь, изображаемая в романах и поэмах, никоим образом не сводится к половому влечению и не порож¬дается им. Ее содержание совсем в другом (в чем именно, до сих пор так и не догово¬рились), а половые страсти всего лишь необязательное к ней дополнение. То есть она принципиально отличается от всяких других влечений, возникающих на сексуальной основе.

Во всех теориях любви чуть ли не самая главная проблема: как отличить любовь от влюбленности, по каким приметам и признакам определить, когда влюбленность или «просто увлечение» превращаются в любовь, ибо если любовь — это прекрасно и возвышенно, то влюбленность — мелко и пошло, это лишь видимость настоящего чувства; половые связи на основе одной лишь влюбленности «иссушают», «опустошают», «ведут к ужасным последствиям». Любовь — совсем другое. Половой контакт, когда людей связывает «настоящая» любовь, не только не опустошает, но совсем наоборот: дарит огромное счастье и заряд жизненной энергии. И в том же духе до бесконечности.

Другая обязательная черта Настоящей Любви — ее вечность. Верх счастья для влюбленных — прожить всю жизнь вместе. Провели вместе несколько жарких недель и разошлись в разные стороны, довольные, — такие любовные грезы в романах немыслимы.

Внутренний сторож

Сильное сексуальное влечение к определенному лицу, бесспорно, существовало и существует. Но любовное влечение к лицу противоположного пола иной — непонятной — природы, влечение, в котором сексуальные страсти всего лишь сбоку припека, есть нравоучительная выдумка, продиктованная жизненной необходимостью.

Контролировать каждый шаг, каждый вздох молодежи, не допуская ни возникновения, ни открытого проявления чувств к противоположному полу, чрезвычайно хлопотно. К тому же самый строгий надзор ничего не гарантирует. Уж как крут и скор на расправу был вельможа Фамусов в «Горе от ума», однако его родная дочь проводила целые ночи в комнате его секретаря. И современники Грибоедова, читая бессмертную комедию, не воспринимали ночные визиты молодой девушки к молодому человеку как нереальную фантазию автора.

В романе «Красное и черное» Стендаля — то же самое. Красавец-секретарь влиятельного государственного человека наведывается по ночам в окно к его дочке и очень скоро делает ее беременной: в доме, где кроме самой дочери живут ее отец, мать, брат и масса слуг.

Привыкшим к маленьким квартиркам трудно представить, что творилось по ночам в замках и больших особняках. А творилось там следующее. В «Опасных связях» Ш. де Лакло распутный виконт не только лишает невинности 15-летнюю девицу, но и организовывает для нее аборт в ее же доме. Хотя добродетельная маманя, беспокоясь о нравственности дочери, запирала ее по ночам на ключ и забирала ключ с собой.

Девицу на выданье можно было отгородить от контактов с посторонними мужчинами, но куда деваться от молодых секретарей, учителей, кузенов и гостей, ночевавших в доме? А потому общественная мысль неустанно искала дополнительные способы обуздания опасных страстей и нашла их, осознав, что с помощью любовных романов можно добиться неплохого успеха, создав в дополнение к внешнему контролю еще и барьеры внутренние.

Просто поучать и запрещать — малоэффективно. Много веков христианская церковь проповедовала: «Целомудрие сочетает человека с небом. Хорошо брачное целомудрие, но еще лучше воздержание вдовства, а лучше всего девственная непорочность». А что толку? Сами священнослужители, монахи и монахини, основное занятие которых — молитва, чтение душеспасительной литературы и выслушивание поучений, вовсю грешат. А потому нет никаких оснований сомневаться, что светская молодежь поучения в том же духе и вовсе пропустит мимо ушей.

Но есть хитрый обходной путь. Развернем производство любовной литературы. Пусть молодежь читает про отношения полов, пусть мечтает и сопереживает. При этом надо всего лишь обрисовывать их так, чтобы протащить мысль, что сексуальные влечения по природе своей — пошлость и грязь, о которой порядочному человеку даже думать неприлично, но когда в отношениях между мужчиной и женщиной присутствует возвышенная и загадочная сила особой природы под названием «любовь», стремление к поцелуям и объятиям вполне оправдано.

Поскольку сексуальные страсти совсем не отрицаются, интерес к такой литературе гарантирован. С другой стороны, исподволь формируется внутренний нравственный барьер, при котором любые проявления сексуальности подавляются до тех пор, пока отношения с противоположным полом не приобретут устойчивость и большую напряженность чувств. Тем самым устраняется наибольшая опасность — половые связи, могущие возникнуть на почве краткосрочных симпатий.

Первым все это понял опять же Л.Н.Толстой: «Я часто думал о влюблении, о хорошем, идеальном, исключающем всякую чувственность -- влюблении, и не мог найти ему место и значение. А место и назначение это очень ясное и определенное: оно в том, чтобы облегчать борьбу похоти с целомудрием. Влюбление должно у юношей, не могущих выдержать полного целомудрия, предшествовать браку и из¬бавить юношей в самые критические годы от 16 до 20 и больше лет от мучительной борьбы. Тут и место влюблению. Когда же оно врывается в жизнь людей после брака, оно не уместно и отвратительно»283.

Девица на выданье, начитавшись романов и наслушавшись разговоров о любви, в которых опять-таки пережевываются романные истории, прочно усваивает определенный круг представлений и правил: можно разговаривать и кокетничать с молодыми людьми, можно танцевать с ними и приглашать их (с позволения маменьки) в гости. Но ни малейших физических контактов, никаких самых отдаленных намеков на них, поскольку это грязь и оскорбление! Однако, если с кем-то из упомянутых молодых людей завяжутся чувства, подходящие под романные описания, то есть, испепеляющая страсть нацеленная на брак, тогда можно и поцеловаться и даже позволить еще кое-что.

Такой же барьер встает и перед благовоспитанным юношей. Совершенно недопустимо и недостойно для порядочного человека приставать к девушке с прикосновениями и поцелуями, пока взаимные чувства не достигли необходимого градуса. Но после возникновения любви, то есть таинственного притяжения, ничего общего не имеющее с половым, молить о поцелуе и о других милостях не только допустимо, но даже нравственно оправдано.

Конечно же, получается далеко не полное решение проблемы, но уже неплохо, родителям все же гораздо спокойнее: никаких физических контактов не будет, пока чувства не раскалятся должным образом. Однако на это требуется время, да и заметить нетрудно.

А далее вторая оборонительная линия. Допустим, родители не доглядели, сексуальные страсти все же разгорелись и грозят внутренний барьер преодолеть. Но! Следуя твердо усвоенным представлениям о Настоящей Любви, не видя иного способа удовлетворения этих страстей в полном объеме, молодые люди будут стремиться к браку. Только вот без согласия родителей вступить в брак довольно проблематично. Конечно, можно убежать из дома и обвенчаться тайком, однако это означает оставить себя без приданого, без наследства, без финансовой поддержки. Подобная перспектива даже на самые горячие головы действует очень остужающе.

Запутывание вопроса

Противопоставление любви и полового влечения — совершенно необходимое условие создания барьерного эффекта. Если признать, что любовь порождается половой потребностью, значит, придется признавать, что никакого качественного различия между любовью и другими видами сексуальных отношений не существует. Но тогда одно из двух: либо любовь — такое же свинство, как и все прочее, либо сексуальные страсти, наблюдаемые при влюбленности или «просто увлечении», заслуживают точно такого же оправдания, как стремление к поцелуям и объятиям, порожденное любовью.

Признав любовь свинством, приходим к христианскому отрицанию секса, давно доказавшему полную свою неэффективность. Признав родство между любовью и более поверхностными увлечениями, рушим барьер. А потому единственно возможный выход из положения заключается в том, чтобы объявить любовь страстью, порождаемой чем угодно, но только не половой потребностью, при этом, однако, оправдывающей и облагораживающей ее проявления. Вся художественная литература вкупе с наукой до сегодняшнего дня служили и служат обоснованию этого замысловатого тезиса.

Запутывание вопроса о сущности любви также совершенно необходимо. Чем больше неразберихи в высказываниях о ней, чем больше жалоб ее на загадочность и непостижимость, тем больше сомнений: любовь у меня или просто похоть, соответственно, тем труднее преодолеть внутренний барьер.

И любовь заполонила книжный рынок.

Превентивная война

Роман часто называют зеркалом жизни. Усилиями пишущих людей получил распространение трогательный образ: идет по дороге путник и несет зеркало, в котором попеременно отражаются то краешек неба, то лужи на обочине. Путник, естественно, — писатель, зеркало — роман. И что вы к нему пристаете, если в зеркале иной раз отразится грязь?

Однако, когда мы прилагаем этот образ к романам о любви, получается нечто в высшей степени странное и нелогичное. Все дружно утверждают, что «настоящая» любовь — большая редкость. Очень многие сомневаются, существует ли она вообще. То одному, то другому французскому мыслителю приписывают фразу: «Любовь похожа на привидение: все о ней говорят, но никто ее не видел». А романы заполнены и переполнены этой самой любовью! Которая большая редкость и которую никто не видел.

Получается, что у путника, идущего по дороге жизни, в руках или на спине не зеркало, а хитрый аппарат: нечто вроде плоского телевизора, в котором без конца мельтешат объекты, встречаемые на дороге крайне редко, а то и не встречаемые вовсе.

Если бы во всех книгах по зоологии больше половины текста дружно стали бы отводить некоему редчайшему зверю, в существование которого к тому же нет полной уверенности, сам собой возник бы вопрос: зачем это нужно? И кто это оплачивает?

Если во всех романах более половины текста отводится любви — явлению очень редкому, в существовании которого нет полной уверенности, то стоило бы задать те же самые вопросы. Особенно если еще и подумать. Хотя бы немного.

Никому из нас не удается избежать в жизни тяжелых переживаний, таких как смерть близких. Вроде бы смерть ребенка или собственной матери — куда большая трагедия, чем утрата возлюбленной, с которой чаще всего ничего плохого и не происходит, и весь ужас сводится к невозможности спать с нею. Тем не менее, общие объемы художественных текстов, где описываются чрезвычайно редкие драмы влюбленных, во много раз превышают объемы текстов, описывающих другие, объективно гораздо более тяжелые жизненные драмы, хорошо известные каждому человеку.

В любовных романах совершенно обычная пропорция: один-два абзаца о том, как у героя умерли родители и как он переживал их утрату, — и десятки страниц о его страданиях по поводу того, что его бросила невеста.

Любовный роман — это не отражение жизни, а средство превентивной идеологической войны: чтобы еще до вступления в жизнь всякая молодая особа могла получить должную психологическую накачку. Родители, который пытались уберечь своих дочерей от чтения романов, были попросту близорукими: они переоценивали возможности внешнего контроля и недооценивали контроль внутренний.

Разумеется, никто не инструктировал писателей, что любовь надо в обязательном порядке противопоставлять всем другим видам отношений между полами. Равным образом никогда не подписывали соответствующую хартию и издатели. И те, и другие вели пропаганду вполне свободно, из внутренних побуждений, исходя из своего миросозерцания. Но видели и действовали в нужном направлении.

Точно так же нет и никогда не было законов, обязывающих писать и печатать исключительно те произведения, в которых зло непременно наказывалось бы, а добродетель вознаграждалась. В жизни можно найти массу случаев, когда человек, всю жизнь грабивший своего ближнего, виновный в чужих горестях и смертях, доживает жизнь, окруженный почетом и любовью детей, родственников, соседей. Вполне возможно, у писателя есть прямо перед глазами соответствующие жизненные примеры, но он никогда не напишет такой правды, а издатель никогда не напечатает ее. Оба они — и писатель, и издатель — граждане государства, и они чувствуют, какая именно правда людям нужна, а какая не нужна и даже вредна. При этом не следует думать, будто писатель рассуждает про себя: «Так, теперь в назидательных целях моего героя-негодяя следует наказать. Подумаем, как бы свести сюжетные линии». Нет, писатель пишет так, как он видит окружающий его мир. Вот только видит и чувствует он как надо.

Наверняка каждый писатель знаком с примерами любви, в которых сексуальные страсти прямо-таки бросаются в глаза, а влечений душ или «стремления жить радостями другого» и близко не просматривается. Во многих случаях за примерами далеко ходить и не надо, достаточно порыться в собственной памяти. Но такой правды писатель опять же не напишет, бессознательно подчиняясь требованиям общества, которому в описаниях любви необходимо совершенно иное.

Приходится платить

За все приходится платить. Глухая стена, возведенная между любовью и всякими влюбленностями вкупе с увлечениями, помогает бороться с нежелательными проявлениями сексуальности, но, с другой стороны, она напрочь исключает возможность научного подхода к изучению этого явления.

В несколько лучшем положении оказываются лишь богословы или философы христианско-¬богословского толка. После В. Соловьева в России появилась целая плеяда теоретиков любви, довольно известные имена: В. Розанов, Н. Бердяев, П. Флоренский и др. В их работах есть мысли, они свободны от грубых натяжек и противоречий. Но все они лишь богословы, и для науки их труды ровным счетом ничего не дают.

Есть богословие и есть наука, а середины между ними не существует. Допустим, вы изучаете некое экстремистское молодежное движение и просите порекомендовать литературу. Вам подсовывают книжку о борьбе Добра со Злом, о бесовщине, о кознях дьявола, о познании образа Божьего. Вы наверняка скажете: «Спасибо, не надо. Мне бы что-нибудь об условиях жизни этой молодежи да об истории похожих движений в других странах. А книжку отдайте священнику».

В самом начале книги я уже писал о том, что цель, которую преследует научная литература про любовь, — не прояснение, а запутывание вопроса. Полагаю, теперь ясно, почему. Укрепление психологического барьера на пути сексуальных страстей — для общества жизненная необходимость. Ученый, сам того не сознавая, служит этой цели. И попадает в незавидное положение.

Проследить происхождение любви — значит показать: как, каким образом природное половое влечение, которое определенного лица вовсе не требует, начинает фиксироваться только на одном человеке. Но интересы общества требуют совсем другого: доказать, что любовь развивается вовсе не из половой потребности. Вот почему ученый вынужден вилять и уклоняться от проклятого вопроса происхождения, отделываясь невнятной скороговоркой.

По этой же причине он вынужден крутиться как змий на сковородке и выставлять себя на посмешище, отрицая роль сексуальных страстей в любви: ведь признать ее основой именно половое влечение — значит предать идеологию и противопоставить себя всей европейской культуре, а также своим собственным предрассудкам, от которых не так-то просто отделаться.

Ученый под ударами со всех сторон. Выводить любовь из половой потребности — нельзя. Но и открыто заявить о качественном различии между любовью и прочими видами отношений между полами — тоже. Это означает нарваться на вопрос о природе провозглашенного им качественного различия. И тогда не остается ничего другого, как бормотать о мистическом тяготении душ либо о «невидимых магнитных мостиках, связывающих души влюбленных». Для серьезного ученого писать такое неприлично. Потому научных работ о любви очень мало.

Манера валить в кучу разные виды любви — способ вырваться из тупика: поумничать, ничего не сказав по существу, и написать хоть что-то.

Исторический страх

К амурно-сексуальной тематике принято относиться с улыбочкой, как к чему-то забавному и несерьезному. На самом же деле тема очень серьезная, и каждый народ имеет исторический страх перед силой сексуальных страстей. Вспомним: при родовом строе даже убийство своего соплеменника чаще всего прощалось, в крайнем случае, наказывалось изгнанием. И только один вид преступления всегда карался смертью: половой акт между мужчиной и женщиной, принадлежащих к одному роду. Это притом, что многие народы даже не связывали половой акт с зачатием и рождением ребенка. Вот как глубоко засел страх перед последствиями, к которым могут привести невинные вроде бы шалости.

В XIX-XX веках любая попытка что-то поставить под сомнение в сексуальной сфере вызывала самую бурную реакцию. С. Цвейг в биографической статье о Фрейде приводит его слова: «Общество ни в чем не усматривает такой угрозы культуре, как в высвобождении полового инстинкта и в согласовании его с его прямыми, первоначальными целями»284.

В России это наблюдалось до конца XX века. Работники телевидения вспоминают, что еще в 70-80-х годах большая часть писем, приходящих на телевидение, сводилась к выражению возмущения по поводу допускаемого на экране разврата: слишком короткие юбки, партнеры во время танца держат балерин не за то место и т.п. Когда в СССР вышел фильм, в котором режиссер впервые рискнул показать актрису с обнаженной грудью, киностудию засыпали негодующими письмами с требованиями эпизод вырезать, а режиссера подвергнуть суровому уголовному наказанию.

Можно, конечно, отмахнуться, сославшись на глупость и эстетическую неразвитость авторов писем, но это слишком уж просто. Совершенно неоправданные сцены жестокости на экране или когда киллера представляют положительным героем, образцом для детишек — всеобщего возмущения почему-то не вызывают.

Мешки с негодующими письмами на телевидение и в редакции газет — это выражение неосознанного исторического страха перед силой половой потребности и любыми послаблениями в области половой морали.

В американском фильме «Народ против Ларри Флинта» издатель скандального порножурнала задает на суде совсем не глупый вопрос: «Вы можете заснять преступление и получите Пулитцеровскую премию. Половой акт законом не запрещен. Он приятен. Почему же снять его — преступление?» Ответом на вопрос послужила пуля из снайперской винтовки сурового моралиста, которую логично рассуждающий издатель получил в позвоночник.

Инопланетянину понять этого стрелка было бы нелегко. В вопросе порноиздателя, несомненно, есть смысл. Не нравится порнография — не покупай журнал. Убийство человека — дело крайне опасное, можно ведь и на электрический стул угодить. И почему добропорядочные обыватели не отстреливают скинхедов, сатанистов, режиссеров телесериалов, прославляющих гангстеров? Мы, не оправдывая этого человека, в глубине души отлично его понимаем.

Предположим, вы всю жизнь боролись с какой-то пагубной страстью, например с наркотиками. Вы задушили эту страсть в себе. Путем героических усилий и неусыпного надзора смогли уберечь своих детей. Вы объединились с другими родителями, с местными властями и сумели загнать торговлю зельем глубоко в подполье, сильно ограничив ее. И тут вдруг появляется статья, в которой пишут, что наркотики — хорошее дело, они кайф приносят. Нетрудно представить вашу реакцию. Возможно, вздернуть автора статьи на виселицу покажется вам требованием неоправданно мягким. Ваша реакция — это страх перед силой пагубной страсти, которую вы прочувствовали на собственной шкуре, и перед возможными изменениями в мире, который вы создавали с таким трудом.

Теперь представьте себе того, кто всю жизнь давил в себе сексуальные порывы, выбивал их из своих детей, боролся с любыми проявлениями сексуальности в литературе и искусстве. Кое с чем ему пришлось смириться, как с неизбежным злом, но он прилагает все усилия, чтобы сохранить существующее положение и не допустить никаких изменений к худшему. Этот человек — каждый из нас, во всяком случае, из старшего поколения. И вдруг — голое тело, да еще в журнале или на киноэкране! Отсюда и соответствующая реакция.

Усердие в тиражировании любовной литературы было порождено все тем же неосознанным историческим страхом перед сексуальностью, который в прошлые века был еще сильнее, чем сейчас.

***

Существует еще одна причина, почему любовь продолжают превозносить до небес и сегодня, противопоставляя ее всем прочим видам отношений между полами. Это стремление сохранить как можно дольше женское неравенство. Многим очень нравится, когда для женщины превыше всего дом, дети и благополучие мужа. Прямые наставления в этом духе сейчас уже действуют мало. Но до сих пор весьма эффективным остается обходной путь, когда с помощью романов и телесериалов женщине внушают, что любовь — это высшее счастье, наполняющее смыслом жизнь.

ВРЕД ПРОПОВЕДЕЙ ЛЮБВИ

Обычаи, моральные законы, определяющие поведение всякого человека, возникают по той причине, что они полезны и необходимы обществу. Но таковыми они являются лишь на определенном историческом отрезке. Вне своего времени самый распрекрасный обычай как пережиток приносит уже вред.

Безоглядная преданность своему роду, клану, тейпу — это плохо или хорошо? Смотря когда. В эпоху родового строя она, несомненно, была необходима. Во времена феодальной раздробленности — тоже. Тот, кто в жизни неуклонно следовал этому принципу, воспринимался окружающими как благородная личность. Но современному государству принцип, что интересы рода превыше всего, несет страшный вред. Африка от этого милого обычая обливается кровью уже много десятилетий. Африканец выучился в Европе, получил важную государственную должность — и начинает тянуть под свое крыло родственников, подталкивая их вверх и прощая им грехи только за то, что они с ним из одного рода. Другой чиновник — тоже. Получаем два враждующих клана. Враждующие кланы на просторах саванны или в горах, разделенные многими километрами, — это одно, а в городе, где их жизнь и интересы тесно переплетаются — совсем другое. Да еще автомат в руках …

В государствах, где преданность роду, клану, тейпу до перестрелок все же не доводит, она — мощнейший тормоз на пути экономического развития. Таким образом, тот, кто в наши дни воспитывает ребенка в духе, что интересы рода — превыше всего, оказывает очень плохую услугу и своей стране, и ребенку, поскольку для него гражданский долг, требования закона, наконец, просто служебные инструкции рано или поздно окажутся в непримиримом противоречии с представлениями о долге перед сородичами.

В XVIII-XIX веках в головы людей усердно внедрялся моральный закон в том духе, что сексуальное влечение допустимо лишь тогда, когда оно нацелено на единственное лицо, захватывает человека целиком и ведет к браку. Все остальные варианты отношений между полами, допускающие физические контакты, — свинство и грязь. Внедрение шло через искусство при поддержке философии и других наук. Человек, который неукоснительно следовал этому закону, оценивался как благородная светлая личность. Тот, кто не следовал, — соответственно, похотливый негодяй.

Этот моральный закон был порожден жизненной необходимостью, поскольку отступление от него означало для женщины самые тяжелые последствия. И для своего времени это был прекрасный закон.

Но времена изменились. Добрачная половая жизнь давно уже стала не просто широко распространенным явлением, а нормой поведения. Невеста-девственница теперь большая редкость. Изменить сложившуюся ситуацию — ни малейшей надежды. Хотя бы потому, что многие выходят замуж после двадцати пяти лет. Да и зачем так уж биться за ее изменение? Сохранение девственности требует героических внутренних усилий, в то же время добрачный сексуальный опыт (в разумных пределах) репутацию современной девушки ничуть не портит и никаких препятствий для замужества не создает. В наши дни, если будущий муж узнает, что у его невесты было десятка два любовников, его это очень мало трогает.

Еще лет тридцать назад российские женщины старались всячески преуменьшить свою опытность в глазах мужчины. В постели они шептали на ухо своему любовнику: «Ты у меня всего второй мужчина в жизни». Теперь они не только не скрывают количества партнеров в своем прошлом, но подчас уже и преувеличивают, привирают как охотники на привале, не хуже мужчин.

А устаревший моральный закон: «Умри, но не давай поцелуя без любви!» вовсю пропагандируют до сих пор как образец и вообще единственно допустимый для приличной девушки вариант поведения. Но всякий моральный закон, даже самый распрекрасный, однако, переживший свое время, вреден. И тот, кто воспитывает своего ребенка в духе устарелой нравственности, оказывает ему очень плохую услугу. Как бы прекрасны и возвышенны ни были устаревшие нравственные законы в прошлом.

Ненужное противопоставление

Это всего лишь иллюзия, будто восхищение и преклонение перед любовью, чем заполнена и переполнена литература до сегодняшнего дня, а также противопоставление ее всем иным вариантам отношений между полами способствуют улучшению отношений между мужчиной и женщиной. На самом деле все как раз наоборот.

Поставим мысленный эксперимент. Представим себе, что художественная литература и публицистика разделили все человечество на две очень неравные категории: великие и все прочие, после чего во множестве книг и статей принялись бы трескуче и надоедливо славословить великих, презрительно замалчивая всех прочих. При этом к прочим были бы причислены и таланты, не дотягивающие до уровня гениев, и честные добросовестные работники, и середняки, и явные отбросы общества.

Само собой, ничего хорошего из такой затеи не получилось бы. В лучшем случае славословий никто не стал бы читать, в худшем — изломанные судьбы и неврозы. «Если я не могу отнести себя к великим, значит, я — грязь, дрянь, о которой и говорить нечего». Этак и до самоубийства недалеко.

Но ведь с любовью до самого недавнего времени так и было. В жизни отношения между полами представляют из себя широчайший спектр, на одном краю которого, на правом фланге, — красивая неугасаемая страсть, немного левее — отношения вполне добрые, прочные, хотя и не такие, что «не могу жить без Вас»; в центре — как у большинства людей, и чем дальше к противоположному концу спектра, тем хуже.

По здравому смыслу, искусству следовало бы, держа перед глазами весь этот спектр, учить людей, особенно молодежь, на конкретных примерах: вот эти отношения великолепны, да только наблюдаются они очень редко, главным образом, в мечтах; эти отношения — хоть они не столь прекрасны, как правофланговые, — очень достойный вариант, свидетельствующий о глубокой порядочности; такие — немного похуже, но вполне годятся как средний ориентир, а вот это — для порядочного человека неприемлемо и т.д.

Когда дело не касается взаимоотношений полов, искусство именно так и поступает: восхищается выдающимися личностям, но основная масса героев художественной литературы — обычные хорошие люди, на которых вполне можно равняться, к которым можно подтягивать себя.

Однако когда дело доходит до отношений полов, то до самой середины XX века в художественной литературе ни о каком спектре и речи не было, краски исключительно черно-белые: только любовь, да для контраста с нею, изредка, сценки разврата, которые должны вызывать отвращение. Об остальном, что происходит между мужчиной и женщиной, — полное молчание. Иногда допускалось беглое упоминание о том, что до встречи с настоящей любовью мужчина имел кратковременные связи с женщинами, но их представляли тем же развратом, разве что в легкой форме.

Возьмем для примера замечательный роман И.А. Гончарова «Обыкновенная история». Роман этот — своеобразное исследование на тему любви. В диалогах главных героев — племянника и дяди — высказываются не просто личные мнения, а сталкиваются различные течения общественной мысли. Дядя — чрезвычайно умный человек, красивый, энергичный и богатый. Женился он на 40-м году жизни. Так вот, в романе, посвященном проблемам любви, то есть отношений между полами, ни единого слова, ни единого намека о том, что было у дядюшки с женщинами до женитьбы. Читайте роман хоть слева направо, хоть справа налево, хоть по диагонали — не понять!

Не больше сказано и о сексуальной жизни племянника. Третьей его любовью была молодая вдова, которая просто душила его своей привязанностью. И опять же совершенно невозможно понять: было у него с ней что- нибудь кроме того, что они часами просиживали на диване, держась за ручки? Подробно расписывать постельные сцены, может, и необязательно, но ведь для полного понимания их отношений это совсем не мелочь.

Такая позиция в XIX веке была вполне оправдана, поскольку сексуальным связям, не ведущим к браку, места в обществе не было. В XX веке они постепенно стали всеобщим явлением, однако при этом позиции искусства и науки долго не менялась. До 90-х годов в СССР немыслимы были книжка или фильм, в которых благожелательно изображалось бы, как хороший мальчик и хорошая девочка учатся, дружат и дополняют свою дружбу приятными развлечениями в кровати, не делая их смыслом всей жизни и не строя планов насчет женитьбы. Связи, не ведущие к браку, всегда представлялись как нечто второсортное и низменное, в лучшем случае — как ошибка, как болезнь, которой должен переболеть положительный герой на пути к светлому чувству. Обратите внимание: написал я «светлое чувство» — и каждому без разъяснения в сноске понятно, что это любовь.

Для молодежи очень важно иметь образцы поведения. Отношения с противоположным полом на определенном этапе — самое главное в их жизни. И в этой важнейшей сфере им предлагают в качестве образца либо нечто красиво-недостижимое, либо — ничего.

Нельзя, но хочется

Когда «нельзя, но хочется», многое зависит от того, какие у нас есть в запасе оправдания для своего «хочется». Если человек заранее настроен, что его желание носит самый возвышенный характер, свидетельствует о глубине и благородстве его натуры, что противиться ему невозможно как стихии, — естественно, он уступит ему, как бы ни были сильны разумные аргументы против. Таким образом, стоит назвать свое сексуальное влечение любовью, и мы находим для него массу оправданий самого возвышенного свойства.

Восторги и преклонение перед любовью, культивируемые искусством и поддерживаемые философией, некогда помогали удерживать людей, в первую очередь молодежь, от глупостей: от добрачных связей. В наше время все изменилось. Восторг и преклонение перед любовью стали служить для оправдания глупостей. Предположим, девушка связалась с парнем, явно для нее неподходящим, общение с которым, кроме неприятностей, ничего другого не обещает. Умная мама пытается ее урезонить и слышит в ответ: «Мама, но я люблю его. Пусть он не без недостатков, но это сильнее меня. Неужели ты хочешь помешать нашему счастью? Ведь настоящая любовь бывает в жизни только раз». И крыть маме нечем: она сама без конца твердила то же самое.

Совсем другое дело, если бы маме и дочке привить в свое время правильные взгляды на эту самую любовь: что она есть та же самая сексуальная потребность и от прочих видов отношений между полами отличается только тем, что выражена посильнее. Тогда мама сказала бы: «Дочка, я понимаю твое стремление в постель с этим мужчиной, но ведь у тебя не болезнь, против которой нет лекарства. Подумай, стоит ли ради сексуального удовольствия рисковать своим будущим?» Глядишь, и подействовало бы. К тому же дочка, разделяя взгляды матери, вполне возможно, слепого влечения и не почувствовала бы.

Мой друг, судья, говорит, что при слове «любовь» он вздрагивает — настолько часто люди используют его для оправдания своего легкомыслия. Стоят перед ним, перед судьей, то есть, муж с женой. Разводятся. Между ними — трое детишек дошкольного и младшего школьного возраста.

– Почему разводитесь? – Я полюбила, — приводит веский аргумент жена.

«Полюбила» — следует понимать так, что «в меня вселилась благородная неодолимая сила, которая наполнила мою жизнь новым содержанием, открыла передо мной горизонты, передо мной засияло невиданное счастье и т.п. Бороться с этой силой невозможно, препятствовать ей — моральное преступление».

И опять же: если бы в общественном сознании возобладали более трезвые взгляды на эту самую любовь, женщине пришлось бы объяснять свое поведение — себе и другим — уже иначе: «с любовником в кровати мне приятнее, чем с мужем, и ради этого я стремлюсь к разводу, для чего готова пожертвовать благополучием детей».

Практические психотерапевты и психоаналитики тоже от любви не в восторге. Именно им приходится расхлебывать кашу, заваренную проповедниками любви. В книге одного из них читаем: «.миф о романтической любви я считаю чудовищной ложью. …сердце психиатра едва ли не ежедневно сжимается от боли при виде мучительных заблуждений и страданий, порождаемых этим мифом. Миллионы людей тратят массу энергии, отчаянно и безнадежно пытаясь согласовать реальность своей жизни с нереальностью мифа»285.

Далее автор приводит несколько примеров из своей практики. Люди обоих полов под действием книжных мифов вступают в брак в твердой надежде на великое и вечное счастье, которое обязана даровать им любовь. Счастье это, однако, оказывается не великим и не вечным.

«Замужняя женщина А. нелепо обвиняет себя в том, что ее муж ни в чем не виноват: "Когда мы поженились, я на самом деле не любила его. Я только делала вид. Получается, что я его обманула, и теперь мне нельзя жаловаться, я должна позволять ему все, что он пожелает".

Госпожа Г. уже два года замужем и вдруг впадает в сильнейшую депрессию без видимой причины. Приступая к психиатрическому лечению, она заявляет: "Я не понимаю, в чем дело. У меня есть все, что мне нужно, в том числе идеальное замужество". И лишь несколько месяцев спустя она признает тот факт, что разлюбила мужа; но ведь для нее это не означает, что она совершила страшную ошибку.

Супруги Е. взаимно признаются, что разлюбили друг друга. А после этого начинают унижать и изводить друг друга открытой неверностью – якобы в поисках единственной, истинной любви»286.

Психиатрическое лечение означает, что людям очень худо. А худо им стало всего лишь оттого, что не сбылись их надежды, внушаемые книжками.

Из одного корня

Есть мудрое изречение: наши недостатки — продолжение наших достоинств. То, что называют развратом, — оборотная сторона любви. Он порождается теми же силами, что и любовь, и будет существовать столько же, сколько существует любовь.

Любовные романы, объявляя любовь высшей ценностью, учат, что мужчина должен добиваться ее всеми своими силами, развивая ради этого неуемную энергию. Женщина для поддержания его активности должна сопротивляться и уступать лишь постепенно. Однако она не должна быть совсем пассивной: сохраняя внешнюю скромность и даже неприступность, она должна уметь привлечь внимание, а затем и привязать к себе мужчину. Предмет гордости мужчины — количество и качество женщин, над которыми ему удалось одержать победу, предмет гордости женщины — количество мужчин, которых ей удалось привязать к себе, и прочность этой самой привязи. Стратегия и тактика борьбы полов — целая наука, причем чрезвычайно увлекательная.

Первоначально, когда половая мораль, доставшаяся от патриархического брака, была достаточно сильна, борьба полов завершалась браком или не завершалась ничем, никаких вредных последствий она не имела и служила доказательством чувств мужчины и нравственности женщины. Но в XX веке обстоятельства изменились. Теперь отнюдь не всякое сражение между мужчиной и женщиной заканчивается браком или ничем, обычно — лишь половой связью на более или менее продолжительный срок. Результат — появление «спортсменов» в области секса.

«Спортсмену», который прилагает иной раз героические усилия, чтобы уложить женщину в кровать, именно та женщина, которой он добивается, совсем и не нужна, вместо нее вполне могла бы быть и другая. Главное для него — процесс, борьба. Точно так же охотнику, который едет к открытию охоты на край света, мерзнет и не спит, не утка важна — процесс!

У некоторых погоня за все новыми и новыми женщинами превращается в манию: раз переспав с одной, он ею больше не интересуется и начинает лихорадочно гоняться за другой, неважно, лучше она или хуже. У женщин-«спортсменок» то же самое проявляется несколько иначе: они не стараются затащить к себе в постель побольше мужиков — хотя бывают и такие — им важно вскружить голову, заставить пострадать.

Что же мы видим: совершенно, казалось бы, противоположные явления — любовь и разврат вырастают, оказывается, из одного корня. Описанный вариант разврата немыслим там, где нет борьбы, нет сопротивления. Сам Дон Жуан моментально перевоспитался бы, попав в общество, где женщины не борются, не уступают постепенно, а либо сами приходят к тому, кто им понравился, либо отказываются наотрез, раз и навсегда.

На сломе морали

Отсутствие законов — очень плохо. Еще хуже, когда законы есть, но они исполняются лишь наполовину или выборочно. В таком положении мы сейчас с половой моралью. Хотя и мужчины, и женщины в особенности, стали вести себя значительно свободнее, старая мораль отнюдь не утратила своей власти над ними. Она — как зубная боль. Пока человек чем-то захвачен, он не слышит ее, но когда он на покое и один, боль начинает напоминать о себе.

Внебрачная связь в той или иной мере тяготит женщину. Пока за ней ухаживают, пока она охвачена приятными волнениями и охотничьим азартом, она не чувствует этого. Но вот первоначальные страсти прошли, и ощущение моральной неудовлетворенности начинает беспокоить. Отсюда — раздражительность, капризы. А ведь во внебрачных связях обе стороны постоянно настороже, следят, как бы не уронить себя: одно неудачное слово — и разбежались. А вернуться нелегко... Это одна из причин, почему так много людей сидят по вечерам дома одни...

И добро бы раскаявшаяся женщина вернулась на путь истинный (предписанный морализаторами) и больше не грешила бы. Но ведь, как правило, бывает иначе: рассорившись с одним, женщина находит другого, и все повторяется. Результат высоконравственных проповедей: вместо одного постоянного друга-любовника — несколько временных.

Очень часто это происходит в формах довольно неприглядных. Одинокая женщина. В спокойной обстановке, например на работе, строга и нравственна, не подступись. Но вот пошла с компанией в ресторан или к подруге на день рождения: выпивка, музыка, танцы, располагающая обстановка — и домой она уходит не одна. С кем? Да, по существу, с первым встречным. Утром просыпаются, моральное похмелье, и больше друг друга знать не желают. Но через два-три месяца все повторяется.

Правила, как надо строить отношения между полами, предлагаемые в книжках, прекрасны. К сожалению, они практически неосуществимы и навязывание их ведет к прямо противоположным результатам. Чего добиваются наши почтенные теоретики, восхищаясь любовью и ругая легкие увлечения? Чтобы прочных, на всю жизнь связей было поболее, а скоропалительных — поменее. Цель хорошая, но получается как раз наоборот. Влюбляется на всю жизнь далеко не всякий. Как быть остальным? Самое лучшее бы: не получается страстная любовь, значит, завести спокойные, постоянные отношения с хорошим человеком — и живи себе! Но старая мораль, которая признает только любовь и ничего другого, не дает жить спокойно; сознание, что половые отношения без испепеляющих страстей — нечто второсортное и недостойное, в конце концов, разъедает и подрывает их. А к противоположному полу все-таки тянет: живое тело требует своего. В какой- то момент контроль над собой ослабевает — и, пожалуйста, случайная в полном смысле слова связь. И не одна.

Студенты и студентки в больших городах перед вступлением в половую связь теперь колеблются недолго. Но для однокурсников, тем паче из одной группы, где все они через два-три года становятся как браться и сестры, вступление в половую связь видится почти невозможным — стыдно. Идиотизм! С чуть знакомым — пожалуйста, с близким человеком — внутренние тормоза.

Принятые сейчас ритуалы поведения в отношениях между полами тоже дают совсем не тот эффект, какой надо бы: они осложняют жизнь порядочному человеку и всемерно облегчают ее прохвостам обоих полов. По представлениям прошлых веков, в значительной степени сохранившимися и в наши дни, порядочная женщина относится к добрачным и внебрачным половым отношениям всегда слегка негативно: она согласна пойти на них, чтобы осчастливить мужчину, но сама никогда не строит планов, как бы завалиться с мужиком в кровать, и вообще не думает об этом. Женщина хочет, чтобы ей доказали, что к ней испытывают чувства совсем особенные, не такие, как ко всем другим женщинам, чтобы ей вскружили голову вниманием и заботой, и тогда она, не в силах больше сопротивляться, уступит.

Идеалы поведения современной женщины в значительной степени — благодаря книжкам и кино — перенесены из прошлых веков. В то же время женщины понимают, что на ухаживания по полной программе, как ухаживали за их прабабушками, рассчитывать не приходится. И потому они требуют выполнения этой процедуры хотя бы в усеченном виде, требуют хотя бы обозначить ее. Казалось бы, чего тут плохого? Но в нашем перевернутом мире сделать все по правилам: цветы — ресторан — машина — квартира — шампанское — гораздо больше возможностей у личностей малопочтенных. Добиться расположения женщины можно, конечно, и в другой обстановке, но на это и времени уйдет куда больше, и женщина всегда будет чувствовать себя далеко не удовлетворенной. Когда-то, много лет назад, ухаживание по правилам имело глубокий положительный смысл: тратить много месяцев на проявление знаков внимания мужчина, не имевший серьезных намерений, не стал бы. Заодно можно было и присмотреться к нему поближе. В новых условиях требование от мужчин тех же форм поведения дает результат прямо противоположный.

Прекрасно зная, чего хотят от них мужчины, женщины под действием устаревшей морали старательно отгоняют от себя эти мысли. Также испытывая стремление к половой связи — иначе бы она просто не пошла на свидание — женщина, тем не менее, желает, чтобы все произошло как-нибудь само собой, нечаянно, чтобы ей не пришлось ничего решать. Порядочный, но неопытный в любовных делах мужчина, который не захочет обманывать, честно изложит свои намерения и попросит согласия, лишь с величайшими трудностями добьется того, чего нахрапистый хам легко достигнет за один вечер.

А процедура знакомства? Хорошо, если знакомство происходит в такой обстановке, где мужчина может сразу, с первых слов начать нормальный разговор. Во всех прочих случаях: в местах отдыха, на улице — женщина напускает на себя ужасно строгий вид. В результате — явное преимущество получает не тот, кто обладает очень ценным внутренним качеством — чувством собственного достоинства, а тот, кто напрочь лишен его, кто не стыдится пристать словно банный лист.

И вот опять: неприступность в отношении незнакомых мужчин хороша была в свое время, когда она действительно доводилась до конца и действительно была неприступностью. Но изменились условия, правило стало лишь ритуалом, внешне вроде бы все то же, а результат прямо противоположный: вместо защиты от непорядочных людей получаем фильтр, отсеивающий порядочных, а для непорядочных-то как раз легко проницаемый. Так что же — любезничать с каждым, кто попытается заговорить? Не надо. Но выработать другие правила, более соответствующие современным условиям, давно пора.

РЕВНОСТЬ

Строго говоря, любовь и ревность — темы разные. Но их очень часто объединяют, считая ревность спутником и порождением любви. П. Флоренский, один из видных российских философов начала XX века писал: «Но что же, в таком случае, сама ревность? Она — один из моментов любви, основа любви, фон любви, первичная тьма, в которой воссиявает луч любви»287.

Это не так: cупруги, которых поженили насильно, которые ненавидят друг друга, ревнуют ничуть не меньше. Образец таких отношений прекрасно описан мудрым доктором Круповым в одноименной повести А.И. Герцена: «Анна Федоровна — лет тридцати женщина, любившая и любящая многих мужчин, за исключением своего мужа, богатого помещика, точно так же расположенного ко всем женщинам, кроме Анны Федоровны. У них от розовых цепей брачных осталась одна, которая по обыкновению бывает крепче прочих, — ревность, и ею они неутомимо преследовали друг друга десятый год»288. Нередко преследование происходило чубуком по голове. При этом рецепт многоопытного доктора — разъехаться и жить себе спокойно врозь — обе стороны с негодованием отвергают: из-за того, что другая сторона получит чересчур много незаслуженной свободы в амурных делах.

Таких семейных парочек в художественной литературе сколько угодно. Еще больше материала могли бы предоставить доктора и полиция. Наверняка ведь читал П. Флоренский все это. После чего он все равно безапелляционно утверждает: ревность — «один из моментов любви, основа любви, фон любви». Опять и опять одно и то же: когда дело касается отношений полов, не теории строят, исходя из фактов, а факты подгоняют к теориям. Даже признанные мыслители.

И все же общее у любви и ревности есть. Они вырастают из одного корня. Любовь — порождение морали патриархического (моногамного) брака. Ревность — оттуда же.

Многие считают ревность «природным», «естественным» чувством. Такая точка зрения часто встречается и в научно-популярной литературе, и в трудах, претендующих на научность: «Ревность имеет биологическую основу (вспомните драки самцов за обладание самкой)»289. Общепризнанной или хотя бы широко распространенной точки зрения на природу ревности в науке не имеется. Обстоятельных, серьезных исследований — тоже. В научно- популярных статьях и в учебниках — полнейший разброд мнений, путаница в формулировках и чрезвычайная легковесность суждений.

Некоторые авторы пытаются связать ревность с дефектами личности: «... у ревности, как правило, три причины:

1. Комплекс неполноценности, который сознательно или бессознательно ощущает один из любящих. («Найдет лучше, образованнее, престижнее, своего круга».) 2. Предыдущие контакты. Особенно в повторных браках. («Вдруг снова встретится, вернется в прежнюю семью».) 3. Сплетни и наговоры завистливых людей, у которых жизнь не сложилась.(“Он (она) тебе изменяет, никому верить нельзя, все вокруг непорядочные”)»290.

Возьмем, однако, для примера мужчину, совершенно лишенного всех этих дефектов: вполне уверенного в себе и имевшего очень мало предыдущих контактов, скажем, вследствие учебы в военном училище и последующей службы в отдаленном гарнизоне. Вернулся боевой офицер из командировки в «горячую точку», где никак уж не мог слышать сплетни и наговоры завистливых людей, — и застает дома постороннего мужика в трусах. Ну и как следует назвать его чувство, которое он будет испытывать в тот момент? И откуда, по теории, оно взялось?

Несколько происхождений

К. Василев в своей книге про любовь различал (не как- нибудь, а научно!) два вида ревности: «... Ревность как естественную эмоцию, как некое проявление духовной культуры влюбленного человека (мужчины или женщины) и ревность как эгоистическую страсть, как ”варварское чувство”, как дикую зоологическую ненависть и недоверие к человеку»291.

То же деление на ревность благородную и неблагородную проводилось в «Марксистской этике»: книге, по которой учили студентов — будущих педагогов: «Животным присуща физиологическая “ревность”, которая имеет чисто инстинктивный характер. Такая ревность была характерна и для первобытного общества, когда человек был еще очень близок к животному состоянию. Интеллектуальное и культурное развитие людей во многом способствовало преодолению такой ревности, однако рецидивы ее еще встречаются и в современном мире».

«Особая разновидность ревности нередко сопутствует бракам в частнособственническом обществе и является фактически одним из проявлений эгоизма собственника: “Моя жена так же неприкосновенна, как и мое имущество”. Такая ревность — следствие не любви, даже не просто животной страсти, а самого факта брака, который рассматривается как одна из форм владения».

«Но поскольку любовь мужчины и женщины всегда связана с естественным чувством взаимного обладания и близости, невозможно совсем избежать сопровождающей любовь ревности, вызываемой опасением, боязнью потерять свое счастье, лишиться ответной любви желанного человека, оказаться в его глазах недостойным, потерять право на любовь»292.

В этих теоретизированиях с туманно-осторожными словесными оборотами типа: «нередко сопутствует», «невозможно совсем избежать» и т.п. — предусмотрительно обходится самый главный, принципиальный вопрос: ревность благородная и неблагородная — это что: одно и то же происхождение, но разные формы проявления, или у ревности несколько разных происхождений?

Про материнскую любовь пишут, что она бывает нежной, деспотической, истерической и пр. Это тот случай, когда основа, происхождение одно и то же, а вот формы проявления различны и зависят как от типа личности матери, так и от взглядов на воспитание детей, господствующих в обществе. Еще в XIX столетии в самых цивилизованных странах было принято щедро потчевать детей розгами по каждому поводу и без повода, профилактически. Естественно, это весьма способствовало развитию материнской любви деспотического типа. Если мы придерживаемся такой точки зрения — один подход, одна методология. Если же мы считаем, что разные виды материнской любви имеют различное происхождение: к примеру, один вид — врожденный, инстинктивный, другой — определяется воспитанием самой матери, третий — еще чем-то, это совсем другой подход, другая методология.

Так как же насчет видов ревности? Надо бы определиться с самого начала. Если все они имеют общее происхождение, будьте любезны его указать, иначе дальнейшее теоретизирование — чистое пустословие. Если каждый вид ревности имеет отдельное, свое собственное происхождение, то получается нечто в высшей степени натужное и неуклюжее, ибо происхождение и сущность неразделимы.

Пытаясь постичь сущность любви, ученые упорно не желают задумываться, отчего она возникла. Это плохо. Когда пишут про ревность, ее происхождение с самого начала вроде бы в центре внимания. Это хорошо. Но когда у нее насчитывают несколько происхождений, и все они мирно сосуществуют, это — ни в какие ворота.

Ревность как «следствие самого факта брака, который рассматривается как одна из форм владения» — шаг в правильном направлении. Но мысль сформулирована крайне неуклюже, а потому сразу же вызывает массу вопросов.

Допустим, муж ревнует жену, чувствуя себя ее собственником. Но ведь ревнует и содержанка, не состоящая в браке, полностью от мужчины зависящая, не имеющая на него ни малейших прав и не испытывающая к нему любви. У нее откуда ревность? Похоже, придется изобретать еще одну «особую разновидность ревности».

Только вот единственной дополнительной разновидностью обойтись вряд ли удастся. Возьмем мужчину в момент, когда он еще не муж и даже не официальный жених, а только ухажер, руки и сердца пока не предлагавший. Прав собственности на девушку у него ни малейших. Любовь при заключении брака — редкость. А он ревнует! Так что, видимо, придется громоздить одну разновидность ревности на другую. Или подумать над новой формулировкой причин.

Понимание ревности, как закономерного результата любви, которого «невозможно избежать», очень плохо стыкуется с идеей о ее происхождении в других случаях из «эгоизма собственника».

Предположим, мужчина вступил в брак по любви, пожил некоторое время счастливо, после чего заподозрил жену в неверности и, естественно, взревновал. Так что же, в данный момент в нем сидят две ревности принципиально разного происхождения: одна по причине владения, а другая — от «боли по утраченному счастью»? Или при наличии супружеского влюбления «особая разновидность ревности», вытекающая из «проявлений эгоизма собственника», не возникает?

Особо занятная картина получается, когда двое вступили в брак без любви, затем, уже в браке, полюбили, что не редкость, затем разлюбили и, вынужденные жить вместе, ненавидят друг друга — что также довольно обычное дело. Анализируем.

На этапе, когда он состоит в ухажерах, он ревнует по непонятной, не укладывающейся в теорию причине: прав собственности нет, любви — тоже, оснований вроде бы никаких.

Став мужем, пока еще не любящим, ревнует вследствие того, что «моя жена так же неприкосновенна, как и мое имущество».

Приходит супружеская любовь, на основе которой возникает ревность уже из «боязни потерять свое счастье, лишиться ответной любви желанного человека».

А что же с ревностью, вытекающей из собственнической морали? Она отключается? Или в мужчине в этот момент уживаются две ревности принципиально разного происхождения?

Любовь закончилась, переродившись в ненависть и вражду. Ревность, вытекающая из опасения «оказаться в его глазах недостойным», естественно, выключилась, зато опять включилась ревность, основанная на праве собственности.

Ох и ходульная же выстраивается конструкция! Но это еще не все. Признать супружескую любовь источником и причиной ревности можно лишь навсегда попрощавшись со здравым смыслом и логикой.

Для счастья влюбленного мужа необходимо, чтобы жена была довольна жизнью и семья крепка. Для счастья влюбленной жены — то же самое. В подавляющем большинстве случаев неверные супруги к развалу семьи вовсе не стремятся. Их очень даже устроила бы ситуация: счастливый прочный брачный союз и регулярные приятные развлечения на стороне. Все это прекрасно знают. Ну и чего бы тогда страдать и бесноваться по поводу измен — если семье они заведомо не угрожают и для «боязни потерять свое счастье» нет никаких оснований? Особенно в обществе, где брак нерасторжим?

Очень сомнительно также, что жена, которая понимает слабости мужа и прощает ему измены, рискует «оказаться в его глазах недостойной». Совсем наоборот: таких жен ценят и превозносят их мудрость до небес. И напротив: ревнивость характера производит весьма отталкивающее действие и очень способствует распаду брака.

Взглянем на счастливую любящую семью у телевизора. Муж восторгается вслух прелестями киноартистки, которую он видит на экране. Жена крайне недовольна и закатывает ему сцену ревности. Начинаем примерять теорию. В соответствии с ней, причина ревности в том, что любящая жена боится «потерять свое счастье, лишиться ответной любви желанного человека, оказаться в его глазах недостойной». Однако актриса, к которой она ревнует, возможно, снималась лет тридцать назад и теперь уже умерла. Или живет за океаном. И вообще в высшей степени сомнительно, что она приняла бы ухаживания плешивого толстяка у телевизора, так что бояться за свое счастье у жены нет ни малейших оснований. Да, случается, что по уши влюбляются в идолов кино, забывая и не замечая тех, кто живет рядом. Только это свойственно подросткам, отнюдь не почтенным главам семейств. Так что если желанный муж на кого-то и полюбуется, это вовсе не значит, что он тут же разлюбит жену. Быть менее привлекательной, чем признанная во всем мире красавица, вроде бы еще не значит оказаться недостойной любви ничем не примечательного человека. Так в чем же причина такой ревности?

Если рассуждать чисто логически, то измена во многих случаях должна бы укреплять семейное счастье. Предположим, муж постоянно отсутствует: то на полгода, то на год отправляется в плавание или экспедицию. Очевидно, что молодой и здоровой женщине это очень тяжело. И совсем неудивительно, если у нее появится желание развестись. Совершенно очевидно также, что «заместитель» мужа на время его отсутствия снял бы остроту проблемы, и мужу бы только радоваться, что у его жены больше не возникает мыслей о разводе. Однако, он почему-то не радуется.

Вывод: причина ревности отнюдь не в «боязни потерять свое счастье», а совершенно в другом. И источник ревности один, а не несколько: для женатых и неженатых, для влюбленных и невлюбленных.

Двадцать лет спустя

Прошло двадцать лет. «Марксистскую этику» из списка учебных пособий вычеркнули, но новых идей насчет ревности так и не появилось. Далее я буду цитировать, в основном, книгу С.Ю. Мамонтова «Ревность. Практика преодоления», изданную в 2002 г. Она очень удобна, поскольку автор хаотически, не заботясь о согласовании, скомпилировал в нее весь набор умствований по поводу ревности, разбросанных по другим книгам.

«Наука дает нам массу разнообразных объяснений, указывающих на биологические корни возникновения ревности»293. При этом генетическая теория происхождения ревности в этой книге мирно уживается с «культурной»: «… ревность можно считать одной из многих генетически предписываемых стратегий воспроизводства…»294. Однако «генетическая обусловленность ревности. лишь одно из прочих возможных объяснений, и абсолютизировать ее нецелесообразно»295. «Культурологические исследования кажутся более изящными и привлекательными»296.

Да. Прогресс невелик. «Марксистская этика» писала про животную ревность, «рецидивы которой еще встречаются и в современном мире», и наряду с ней — про ревность культурную и даже возвышенную. Здесь то же самое.

Все «доказательства» физиологического или, как еще называют, генетического происхождения ревности сводятся к указанию на соперничество самцов у животных. Но тогда совершенно непонятно, каково же происхождение ревности у женщин: ведь самки из-за самцов не дерутся. Не наблюдалось ревности — ни мужской, ни женской — и при родовом строе. Лишь цивилизованные женщины стали соперничать из-за мужчин, драться, а то и убивать друг друга. Единственно возможный логический вывод из этого заключается в том, что женская ревность имеет все же не биологическое происхождение, а порождается цивилизацией. Но тогда очень несообразно получается с ревностью мужской.

И в отношении мужчин драки самцов доказательством биологического происхождения ревности служить не могут. При самом горячем желании. Начнем с того, что аналогии с поведением животных имеют смысл лишь тогда, когда имеется преемственность, непрерывная линия развития: от млекопитающих к нашим ближайшим родственникам — шимпанзе и гориллам — и далее к человеку. Ладно, допустим, наблюдается нечто, в чем при желании можно усмотреть сходство с ревностью, у некоторых видов животных. Но ведь у наших ближайших родственников — высших приматов — в естественных условиях никакого соперничества между самцами не бывает, о чем достаточно подробно написано в главе «Любят ли животные?». И в человеческом обществе на протяжении сотен тысяч лет — тоже. Ревность появляется у людей лишь две-три тысячи лет назад. Какие же тогда основания связывать человеческую ревность с соперничеством самцов, имея зияющий провал в эволюции?

Но самое главное в том, что действия, совершенно сходные внешне, в человеческом обществе и в стаде животных могут иметь совершенно различное внутреннее содержание. А потому никакие параллели между ними не допустимы.

Обезьяна отгоняет от куста с лакомыми плодами другую обезьяну. Это доминирование, чисто биологическое явление, борьба за возможность утолить голод. Человек отгоняет от малинового куста в собственном саду другого человека. Это совсем иное, это социальное: защита собственности, а не служение желудку.

Насытившись, обезьяна отойдет от куста и больше пальцем не пошевелит. Человек с одинаковым усердием будет драться за свою малину и тогда, когда он сыт, и тогда, когда он голоден, и тогда, когда малина ему совсем не нужна: пусть сгниет на корню, но даром никому не достанется.

Точно такова же разница между стычкой самцов из-за самки и дуэлью между мужем и любовником. В первом случае это борьба за возможность удовлетворения полового инстинкта, в другом — за «принцип»: и полный импотент, и тот, кто испытывает отвращение к жене, будут биться за нее с не меньшим усердием.

Соперничество между самцами возникает лишь тогда, когда один из них мешает другому излить свое семя по назначению. Когда никто никому не мешает, ничего похожего на ревность у них не наблюдается. «Мы уже касались стада павианов, которому, присвоили условное обозначение SR. В этом стаде на шесть взрослых самцов было всего лишь семь самок. Так как у павианов спаривание возможно лишь в течение непродолжительного эстрального периода и у этих животных существует довольно жесткая система доминирования, подобное соотношение полов неизбежно порождало конфликты. Чаще всего в состоянии максимума эструса находилась лишь одна самка из семи. И когда один из самцов монополизировал ее, все остальные лишались возможности удовлетворить свой инстинкт. Результат — нападения на него, нередко перераставшие в драки.

Но однажды случилось, что в состоянии максимума эструса оказались одновременно четыре самки. …. Драки в стаде на время совершенно прекратились»297.

Выводить происхождение права собственности из доминирования — на основании очень сходного поведения — было бы величайшей глупостью. Точно так же следует оценивать попытки вывести на основании сходного поведения ревность из драк самцов.

Весьма проблематично также объяснить через генетику ревность к прошлому. Вот кабы муж, подобно павиану, ревновал исключительно в тех ситуациях, когда он испытывает напряжение в семенных железах, а его место в кровати рядом с женой занимает другой и его не подпускает, — что ж, тогда можно было бы пофилософствовать и о животном происхождении ревности. Но ведь муж ревнует не только когда его не пускают в кровать, но и в тех случаях, когда узнает, что его жена пять лет назад целовалась с другим. Большой и изворотливой надо обладать фантазией, чтобы ревность по причине событий такой давности вывести из природных инстинктов.

В животном мире нечто отдаленно похожее на ревность наблюдается, когда на пути удовлетворения половой потребности возникают препятствия. Но если ревность людей объясняется тем же самым, то ревновать должны главным образом женщины. У них на то куда больше оснований. После того, как муж удовлетворит любовницу, он в этот день как сексуальный партнер уже мало чего стоит, а потому стремление жены пресечь подобное безобразие и сохранить его силы для себя вполне объяснимо. В то же время средняя женщина в состоянии осчастливить в течение дня не только мужа, но и в дополнение к нему несколько штук любовников, если только они не секс-гиганты. Для проституток в публичном доме, например, два десятка голодных самцов ежедневно — вполне нормальная нагрузка. Таким образом, неверность жены практически никаких препятствий для удовлетворения сексуальных потребностей мужа не создает. И чего бы ради ему ревновать?

Если ревность обусловлена генетически, то она должна наблюдаться у всех племен на всех этапах развития. Однако на 12-ти страницах автор расписывает обычаи народов, которым ревность совершенно незнакома, и сам же признает, что «из 1154 человеческих сообществ, по данным антропологов и этнографов, только небольшая часть практикуют моногамию. Подавляющее большинство (около тысячи сообществ) снисходительно смотрят или даже настоятельно рекомендуют полигамию, то есть многобрачие»298.

Генетически обусловленная ревность обязана присутствовать в каждом человеке. Путем воспитания и внешнего контроля можно воздействовать на ее проявления, то есть чтобы под действием ревности один не кидался на другого с ножом и не скандалил. Но подавить чувство ревности, если оно от природы, — задача куда более сложная. Сравним. Половое влечение — оно действительно физиологическое, от природы. Много веков христианская церковь давила его в людях, но так ничего и не добилась. Даже в монастырях, для того и предназначенных, чтобы бороться с похотями: строгим распорядком, постом, долгой молитвой и поучениями — половое влечение присутствует в каждом монахе и монахине и служит источником постоянных мучений. С помощью внешнего контроля и наказаний можно воздействовать на поступки, то есть добиться, чтобы мужчина не приставал к чужой жене и не бегал на свидания, но выключить в нем незаконные вожделения церкви оказалось не по силам.

Описанные автором первобытные общества с ревностью никак не борются и даже действуют прямо противоположным образом: «снисходительно смотрят или даже настоятельно рекомендуют полигамию» — а ревности в них не наблюдается. Куда же она девается, если каждый награжден ею от рождения?

Не представляю, какие еще нужны аргументы, чтобы убедить: соперничество самцов и человеческая ревность при некотором, довольно отдаленном, внешнем сходстве имеют разное происхождение, разное внутреннее содержание, а потому всякие аналогии между ними ошибочны, и усматривать в ревности биологическую основу нет ни малейших оснований.

Ревность и культура

Двинемся теперь в направлении культурологических исследований. Для начала нам дают «сухое, наукообразное определение: ревность — это сомнения в верности или знание о неверности»299. Это на одной странице. А на другой странице читаем: «Ревность — это реакция человека на потерю или угрозу потерять любимого, уступить его сопернику…»300. То же самое, что и в «Марксистской этике».

Хаос в мыслях по поводу ревности виден не только в том, что предлагаются сразу два разных определения. Происхождение ревности усматривается то ли в биологии человека, то ли в культуре, то ли в том и другом вместе, но в определении это никак не отражено. Допустим, в результате научных дебатов победила точка зрения, что происхождение ревности чисто генетическое. Однако на наукообразное определение это никоим образом не повлияет. Допустим, идею генетического происхождения окончательно и бесповоротно отвергли. А определение ревности — все то же самое.

Когда даются два разных определения одного и того же, одно из них заведомо неверно. В данном случае неверны оба. Они и не могут быть верными, поскольку в первом из них содержится не научное и даже не наукообразное, а всего лишь кухонно-бытовое понимание причин, а во втором причина перепутана с формой осознания.

Измена как причина ревности многим кажется постулатом, в котором невозможно усомниться. Присмотримся, однако, к нему повнимательнее, проведем аналогии. Некий господин после драки в пивной дает объяснения судье: «Он подошел, назвал меня старым козлом и толкнул рукой. По этой причине я и разозлился». Собутыльникам-свидетелям подобная трактовка причины кажется вполне очевидной: «Если бы он не ругался и не толкался, драки не было бы». Это и есть бытовой взгляд на причины. Именно по такому шаблону и построено «сухое, наукообразное определение ревности».

Бытовой уровень понимания вполне годится для разговоров на кухне или даже для мирового судьи, разбирающего драку. Но он слишком примитивен в научной или претендующей на научность книге, посвященной мотивам человеческого поведения, его чувствам и переживаниям. Специалисту, пишущему подобные книги, следует понимать, что с причинами не все так просто. Незадолго до драки к гневливому господину подошел старый приятель, точно так же с размаху треснул его по спине и точно так же обозвал его старым козлом. При этом, однако, «старый козел» не только не разгневался, а, наоборот, расплылся в улыбке.

Один и тот же поступок способен вызвать в человеке самые разные реакции или не вызвать никаких. Последствия любого поступка следует оценивать в контексте межличностных отношений и правил поведения, принятых в данном социуме. Причина хоть возмущения, хоть ревности, хоть чего угодно другого — не в самом действии, а в нарушении принятых правил поведения, выразившихся в этом действии. Нет нарушения — нет и отрицательных эмоций. Старому приятелю здороваться вышеописанным образом не запрещается, а потому его действия никакого гнева не вызывают.

То же самое и с ревностью. При парном браке знание о неверности никаких душевных страданий ни у мужа, ни у жены не вызывало, о чем пишет и сам автор определения: «… далеко не в каждой культуре сексуальный контакт жены с посторонним мужчиной вызывает ревность»301. Потому, что сексуальные контакты с посторонними лицами не нарушают установленных в тех культурах правил поведения. В нашей культуре — нарушают. Это и есть настоящая причина ревности. Подробнее — немного дальше.

Бытовое мышление в тонкости не вдается. Оно фиксирует лишь последовательность событий и считает причиной то, что произошло раньше. Один обругал другого, тот разозлился. Значит, брань есть причина гнева. Жена позволила сексуальный контакт с посторонним, муж узнал об этом и взревновал. Значит, причиной ревности является сексуальный контакт.

Если этому мышлению указать случаи, когда с последовательностью событий что-то не то, оно просто отмахивается от ненужных сложностей. «Вы говорите, что причина ревности — измена. Но вот у дикарей измена жены вообще никакой реакции не вызывает». «Так то дикари!» — и от проблемы благополучно отделались.

Еще раз: о действительном понимании причин той или иной реакции, включая ревность, можно говорить лишь тогда, когда мы в состоянии вразумительно сформулировать какие именно правила поведения нарушаются. Если не в состоянии — значит, настоящих причин мы не понимаем и видим только внешнюю последовательность событий.

Представим себе путешественника из дальних стран, который наблюдает сценку на улице. К супружеской паре подходит молодая симпатичная женщина, обнимает и целует мужчину, после чего все трое начинают дружеский оживленный разговор. Через некоторое время к той же паре подходит другая молодая и симпатичная особа, точно так же обнимает и целует мужчину, после чего между женщинами начинается дикая ссора, в ходе которой перепадает заодно и мужчине.

Если путешественник напишет в своих записках, что у изучаемого им народа поцелуй является причиной ссоры, то совершенно очевидно, что настоящий причины он не понял и видит не далее собственного носа. Только когда он поживет немного подольше, он разберется в сущности того, что наблюдал. Первая женщина была родная сестра мужчины. Вторая — его бывшая любовница. Сестре целовать брата при встрече отнюдь не возбраняется. Ее поцелуй не является нарушением правил поведения, а потому никакой ревности у жены вызывает. Посторонняя женщина — совсем другое дело. Она нарушает правила поведения, отсюда ревность. А поцелуй бывшей любовницы в присутствии жены — не просто нарушение, а вызывающая наглость.

Таким образом, «наукообразное определение ревности» всего лишь описывает обычно наблюдаемую последовательность событий, но за деревьями не видит леса и причины ревности ничуть не проясняет. Хотя и заявляет об этом.

Замечу, что так называемое первобытное мышление, вера в колдовство и суеверия — то же самое: фиксируется последовательность событий и возникает убеждение, что первое событие есть причина другого. В книге известного антрополога Л. Леви-Брюль «Первобытное мышление» читаем: «В Танне (Новые Гибриды) туземец, проходя по дороге, видит, как на него с дерева падает змея: пусть он назавтра или на следующей неделе узнает, что сын его умер в Квинсленде, и уж он обязательно свяжет эти два факта. … мы имеем здесь неправильное применение первобытными людьми закона причинности, они смешивают предшествующее обстоятельство с причиной. Это просто частный случай весьма распространенной ошибки в рассуждении, которой присвоено название софизма Роst hос, егgо ргорtег hос (после этого, значит, вследствие этого)»302.

Так что «наукообразное определение ревности» от первобытного мышления ушло не слишком далеко.

Происхождение ревности

Ключ к пониманию ревности я нашел у гиляков — народа, населявшего Южный Сахалин. В конце XIX века их описал в своей книге Л.Я. Штернберг — выдающийся русский ученый-этнограф. Их обычаи словно бы специально придуманы, чтобы прояснить сущность знакомой нам ревности.

Гиляки во времена, когда их изучал Штернберг, находились на очень интересной стадии развития: с одной стороны, началось имущественное расслоение, в связи с чем обозначился переход к новой форме брака — моногамии, и жен все чаще стали покупать; с другой стороны, сохранялись очень отчетливые пережитки самой древней формы брака — группового.

Право на половую связь с женщиной у гиляков имел не только муж, но и все «братья» мужа — целый список родственников на много десятков имен. «Право полового общения с женами братьев настолько срослось с обыденными представлениями гиляков, что они не в состоянии представить себе такого порядка вещей, при котором женщина могла бы быть собственностью одного мужчины»303.

И вот что в высшей степени поучительно: «Гиляк тоже ревнует, и в других случаях, когда дело не касается его <братьев>, он умеет реагировать с необузданной страстностью примитивного человека. Убить соперника или выдержать с ним кровавую дуэль гиляку ничего не стоит. Но когда дело касается братьев, тут, благодаря усвоенным с детства представлениям и целому ряду запретов ... грубый инстинкт теряет свою власть над гиляком: он либо вовсе не реагирует на флирт жены, либо весьма слабо»304. — причем реагирует лишь тогда, когда сексуальные забавы начинают отвлекать ее от домашних обязанностей: «… Такие случаи возможны. когда женщина. пропадает из дома и совершенно пренебрегает своими обязанностями по отношению к своему индивидуальному мужу»305.

То же самое наблюдается и у других народов: у тунгусов «... каждая женщина пользуется правом в отсутствие мужа иметь половое общение с группой мужчин, которых она называет едый. Нарушение супружеской верности для лиц разрешенных категорий не влечет никакого наказания, тогда как то же нарушение лицами, не входящими в группу разрешенных категорий, влечет за собой кровавую расправу и штраф»306.

А потому причину ревности можно сформулировать следующим образом: это реакция на нарушение прав в сфере отношений между полами.

При парном браке муж и жена, как бы нежно они ни относились друг к другу, исключительных прав на половую жизнь друг друга не имели, и то, что сейчас называют развлечениями на стороне, никакого негодования, никаких отрицательных эмоций у них не вызывало: они не видели в них ущемления своих прав. Когда в связи с переходом к новой форме брака у них появилось право требовать верности, нарушение ее стало вызывать у них соответствующую реакцию.

И у нас, цивилизованных людей, ревность также неразрывно связана с сознанием права. К законному мужу или законной жене не ревнуют. Более того, к мужу, которого обманывают, очень часто — самое теплое отношение. У любовника, ожидающего чужую жену, мысль о том, что она спала сегодня с мужем, не вызывает никаких отрицательных эмоций. Но если та же самая женщина переспит с другим мужчиной, не с мужем — для любовника это жестокое оскорбления и повод для ревности.

Права, о которых идет речь, могут быть записаны в законе, но чаще закрепляются обычаем. В уголовных кодексах многих стран были статьи, предусматривавшие тюремное заключение за супружескую измену. У влюбленных или у жениха с невестой юридических прав друг на друга нет. Но у них есть права, закрепленные обычаем. Когда мужчина и женщина под действием сексуального притяжения начинают ходить на свидания друг с другом, неписаные, но общепринятые правила поведения запрещают им подобные встречи с другими. Нарушение запрета рассматривается обществом как аморальное поведение и вызывает негодование у пострадавшей стороны, то есть ревность.

В некоторых случаях ревность порождается иллюзией, неправильным истолкованием поступков другого: человеку свойственно принимать желаемое за действительное. Но, понятно, между ревностью, возникшей на реальном основании, и ревностью, порожденной иллюзией, принципиальной разницы нет.

В других случаях ощущение собственного права бывает ложным, оно возникает под действием самовнушения или из привычки. Приведу пример такого ложного права из области, не связанной с сексом. Допустим, во время отпуска я ходил рыбачить на одно и то же место, обжился на нем, привык к нему и стал считать его как бы своим. После чего в одно прекрасное утро обнаруживаю там другого рыбака. Хотя умом я понимаю, что у него точно такое же право на это место, как и у меня, тем не менее, испытываю к нему большую неприязнь и острое желание стукнуть его камнем по голове и столкнуть в воду.

Точно так же в течение длительного времени я присматриваюсь к женщине, делаю заходы и строю планы. В мечтах она уже стала моей. И вдруг рядом с ней я вижу другого! Моя ревность, моя ненависть к нему — это реакция на нарушение моих прав. Хотя и мнимых, выдуманных.

Если понимать половую ревность как реакцию на нарушение прав, аналогии с другими ее видами, в частности, с тем, что называют детской ревностью, становятся вполне оправданными и очевидными. Ребенок, пока он был в семье один, привык, что все внимание — на него. Такое внимание он считает своим правом. Новорожденный ребенок отнимает у него внимание и тем самым покушается на его законное право. Реакция — неприязнь, иногда даже ненависть.

Объяснение ревности к прошлому также не создает ни малейших затруднений. Тут, собственно, и объяснять нечего. Предположим, я узнаю, что меня недавно обокрал мой деловой партнер, нарушив тем самым мои права собственности. Моя реакция — возмущение, горечь и очень недобрые чувства к нему. Предположим, я узнаю, что он обокрал меня несколько лет назад. Моя реакция будет точно такой же, возможно, лишь немного послабее. Если ревность — реакция на нарушение прав, то она будет почти одинаковой независимо от того, были нарушены права пять минут или пять лет назад. Без всяких проблем объясняются и другие ситуации, например ревность к экранным красоткам. Права в сфере отношений между полами не сводятся к одному только ограничению круга сексуальных партнеров. Они несколько шире. В частности, в соответствии с привычной нам моралью жена обязана гордиться своим мужем, а он, в свою очередь, обязан считать ее самой лучшей, самой желанной из всех, единственной и неповторимой. А потому, когда муж чересчур пристально пялится на другую женщину, хотя бы и на киноэкране, и уж тем более когда он сравнивает ее с женою (не в пользу жены), он нарушает ее права. Отсюда — ревность.

Ревности разного сорта

Не существует, вопреки мнению большинства теоретиков, ревности различных сортов: благородной и неблагородной. В своем происхождении, в своей основе ревность у всех людей едина. Но проявляться в поступках и осознаваться она может очень по-разному — это да.

В книгах и статьях на темы ревности очень любят порассуждать о влиянии типов личности на ее проявления: личность грубая и деспотичная избивает жену, а благородная и утонченная молча страдает по утраченному счастью и пытается понять, почему она (личность) оказалась не на высоте.

Роль типа личности оспаривать глупо, но все же внешние формы ревности зависят в первую очередь от общественной морали, в частности от положения женщины в обществе. Влияние типов личности лишь накладывается на эту основу. Н.И. Костомаров следующим образом описывал семейные обычаи на Руси в XVI-XVII веках: «… По обыкновению, у мужа висела плеть, исключительно назначенная для жены и называемая дурак; за ничтожную вину муж таскал жену за волосы, раздевал донага, привязывал веревками и сек дураком до крови — это называлось учить жену… Такое обращение не только не казалось предосудительным, но еще вменялось мужу в нравственную обязанность»307.

Совершенно очевидно, что избиения и всякого рода жестокости в те времена были самым обычным проявлением ревности независимо от типа личности мужа. В наши дни избиения по причине ревности происходят куда реже — и не потому, что бесчувственные грубияны вымерли, а потому, что изменилось положение женщины, которая в случае чего без колебаний звонит в полицию.

Когда деньгами, даже полученными от жены в качестве приданого, распоряжался муж, когда он имел право выгнать жену, оставив себе детей, или посадить ее под замок, или отправить в монастырь, жены на измены мужа реагировали весьма слабо — просто не имея возможности, не рискуя реагировать более резко. После того, как жена стала зарабатывать наравне с мужем, после того, как она получила право начать бракоразводный процесс и отсудить у мужа детей, а заодно и половину его денег, женщины стали куда более нетерпимы к мужским изменам — опять же независимо от типов личностей.

Очень сильно влияет на проявления ревности — как внутренние, так и внешние — отношение к ней в обществе. В старые времена ревность считалась законным и естественным чувством. Ее никто не стыдился и воспринимал в сознании в ясной и отчетливой форме, не маскируя под другие чувства и не называя ее другими именами. Похоже, что наши пращуры называли ревнивцем того, кто требовал строгого исполнения супружеского долга. Об этом говорит этимология слова «ревность», которую исследовал П.Флоренский: «Рев-н-ив чрез свою старославянскую форму рьв-ьн-ив-ъ приводится к тому же корню, что и семейство слов рв-ен-и-е, рев-н-ост-н-ый, рев-н-и-тел-ь. (…) Ревность, очевидно, то же, что и рвение, ревнивый — то же, что и ревнитель, ревновать – то же, что и рвать или, скорее, рваться.

Отсюда мы можем с решительностью заключить, что ревность прежде всего означает, как и указывает Даль, «горячее усердие, стремление»308. В устойчивых словосочетаниях, оставшихся в языке с тех пор, например, «ревностное служение долгу», «ревностное» имеет вполне явный одобрительный оттенок.

В XVII-XIX веках человек стал стыдиться проявлять свою ревность. В XIX веке светский супруг был просто обязан как можно чаще выставлять свою разряженную жену на всеобщее обозрение, гордиться тем, что она привлекает внимание и за ней ухаживают. П. Флоренский писал: «В ходячем, интеллигентском словоупотреблении ре¬вность понимается как порок или по меньшей мере как бесспорный нравственный недостаток, — нечто постыдное и достойное осмеяния. В основе ревности интеллигенцией принято усматривать и гордость, и тщеславие, и самолю¬бие, и подозрительность, и недоверие, и мнительность, — словом, все, что угодно, но только не какое-либо мораль¬ное преимущество. Этот взгляд на ревность особенно свойствен тому веку, который был революционно-интеллигентским по преимуществу, — XVIII-му; и осу¬ждается ревность в особенности в том месте, где просве¬тительская рассудочность царила нетерпимее всего, — в Париже»309. Стоит добавить при этом, что не ревновать совсем также означало стать посмешищем.

В силу указанных причин поведение и чувства ревнивца значительно усложнились. Проявлять ревность постыдно, совсем не ревновать — тоже, а потому у мужа включаются защитные механизмы психики, которые фильтруют входящую информацию, вынуждая его не замечать флирта супруги и бессознательно избегать ситуаций, в которых нарушения супружеской верности выглядели бы слишком уж явными. Таким образом формируется тип муженька, многократно осмеянного в комедиях: глупый и слепой, совершенно не замечающей шашней жены, которая водит его за нос. Хотя на самом деле его слепота вовсе не от глупости: это способ разрешения внутреннего конфликта.

Поскольку ревнивец не может воспользоваться дураком и вообще выплеснуть свой гнев наружу, гнев обращается вовнутрь: в виде самообвинений, мучительных переживаний по поводу собственного ничтожества. Часто это приводит к тяжелым депрессиям, в иных случаях — и к самоубийству.

А теоретики делают из всего этого странные выводы, что один из видов ревности порождается комплексом неполноценности. Порождается он все тем же — как реакция на нарушение прав. Проявляется в поступках и переживаниях по-разному.

Считая ревность недостатком, достойным осмеяния, отделаться от нее интеллигент все же не мог. Поэтому ревность стала маскироваться в его сознании, для нее стали придумывать другие названия и объяснения. Например: «О, я не ревную. Просто я брезгливый, и мне противно после кого-то там...» Однако, разрешите заметить, после законного мужа ему не противно. Или: «Ревность — низменное чувство. Я выше его, но я презираю его (ее) за предательство». Или: «Нет-нет, я не испытываю к ней зла, мое чувство — это боль за мое собственное счастье, которое я могу потерять». Еще вариант: «Мое чувство — возмущение, а никакая не ревность. Она — такое ничтожество, а он, получается, ставит ее на одну доску со мной!»

Истинные причины человеческих чувств, переживаний, поступков и то, что сам человек думает об этих причинах, как он их себе объясняет — совсем не одно и то же. Человеку свойственно путаться в осознании собственных чувств, но теоретику следовало бы все же различать источник переживаний и форму осознания и не писать в книжках, тем более в учебниках по этике, что ревность порождается «боязнью потерять свое счастье».

Подчеркну еще раз, что ревность порождается вовсе не любовью. Но любовь может усиливать ревность. Ничего удивительного: когда все помыслы, все стремления сосредоточены на одном человеке, несправедливость, то есть нарушение прав с его стороны ранят гораздо больнее, чем со стороны человека, к которому ты равнодушен.

Хаотическое нагромождение

Уж сколько раз твердили миру, что всякое явление надо изучать в развитии, идя от его истоков, от его происхождения. Да только все не впрок. Вроде бы просто: формулируем, в чем заключается причина, источник ревности. Затем прослеживаем, как влияет на проявления ревности общественная мораль, по ходу дела уточняем, как связаны формы ревности с личностью ревнивца, наконец, анализируем, как отражаются в сознании ревнивца его переживания, что опять-таки связано с моралью, с отношением к ревности в обществе.

Идя по такому пути, создаем вполне приличный научный труд, в котором ревность получит отражение во всем многообразии своих проявлений, и в то же время будет «приведена к общему знаменателю», несмотря на «всю ее многоликость».

Однако ничего похожего никем так до сих пор и не сделано. Вместо этого в книгах встречаем хаотическое нагромождение видов ревности, выделенных по самым различным соображениям. И бесконечные противоречия.

Ревность №1: «Когда. он чувствует охлаждение или интерес к кому-то другому, деспот, понимая, что его могут обокрасть, лишить собственности, начинает негодовать, бушевать, неистовствовать, угрожать, то есть проявлять агрессию по отношению к любимому. Такую ревность называют тиранической»310. Ревнивец такого типа — это «человек, считающий своего партнера капиталом, полученным в безраздельное и пожизненное пользование».

Ревность №2: «Другой вид ревности — это ревность от ущемленности, когда измена партнера ранит не столько сердце, сколько самолюбие»311. Здесь причина ревности — дефект личности, выражающийся как в завышенной, так и в заниженной самооценке. В одном случае «ревность замешана на гордыне», в другом — на комплексе неполноценности.

Ревность №3: «Иногда ревность становится продуктом культуры». Это когда она «привитая». Когда наговорили- нашептали, что «женщины все одинаковы и верить никому нельзя». «Здесь лучший литературный пример — Отелло»312.

Последний, «самый прозаичный вид» - «… ревность вульгарис, или обращенная — когда любовь прошла и людей связывает только общая недвижимость. К примеру, один из супругов, что неудивительно, может начать посматривать в поисках нового партнера, для начала хотя бы временного. Помышляя об адюльтера сам, становится подозрительным и в отношении своей половины, размышляя следующими образом: раз я ищу приключений на стороне, так, значит, и другой хочет того же»313.

Для начала замечание по поводу неряшливых формулировок. В теоретизированиях по поводу ревности №3 утверждается, что культура лишь «иногда» виновна в ее возникновении: когда ревность «привитая», когда она возникла в результате наговора. А ревность №1, в основе которой негодование, обусловленное покушением на собственность, — откуда это: от обезьян? Так у них собственности нет. А ревность №2, которая «замешана на гордыне» или является результатом заниженной самооценки — это тоже не из культуры, а из природы?

При выделении видов надо бы руководствоваться каким-то единым принципом. С точки зрения лесозаготовителя лес делится на три вида: молодой, спелый и перестойный. Здесь критерий — возраст. Можно сказать: в наших широтах растут деревья двух видов: хвойные и лиственные. Но поделить деревья на четыре вида: а) высокие, б) ядовитые, в) красивые и г) хвойные — было бы полной бессмыслицей. Однако виды ревности различаются именно так.

По существу, автор описывает четыре часто встречаемые «клинические картины» ревности, при анализе которых интересно обратить внимание: а) на источник ревности, б) на тип личности ревнивца, в) на подстрекательство и психологическое давление со стороны, г) на работу защитного механизма психики. Почему-то эти описания он называет выделением видов ревности и в следующей главе запутывается со своими видами окончательно.

Совсем не открытие, что у одного ревность возникает сразу после того, как он заметил охлаждение к собственной особе, у другого — только после появления подозрения в неверности, третьему необходимо получить убедительные доказательства измены. Вместо того, чтобы выразить эту простую мысль столь же простыми словами, автор утверждает: «Ревность многолика, не так-то просто привести ее к общему знаменателю. Для того, чтобы упорядочить все это многообразие переживаний, имеет смысл рассмотреть по отдельности самые различные виды ревности, такие как ревность-подозрение, ревность-осознание, ревность — результат пренебрежения»314.

Искать «общий знаменатель», конечно, надо, но не таким же способом: к четырем видам ревности, выделенным непонятно по каким соображениям, прибавить еще три вида, к первым четырем явно не имеющие отношения. Это все равно, как если бы некто обрисовал три различных вида ненависти: расовая, злобная и священная, а затем для прояснения вопроса добавил бы к ним еще два вида: ненависть-подозрение и ненависть-осознание. Ну почему, почему подобное встречается исключительно в умствованиях на темы, связанные с половыми проблемами?!

Как и в «Марксистской этике», автором затуманивается главный вопрос: разные виды ревности — это разные формы проявления при общем происхождении или разные происхождения? Вроде бы получается, что в зависимости от характера ревнивца, в зависимости от его типа личности ревность имеет разное происхождение. Однако, если присмотреться повнимательнее, становится видно, что это совсем не так.

Причина ревности первого вида усматривается в том, что деспот в силу характера убежден в собственном праве на «владение своим партнером, отданным в безраздельное и пожизненное пользование», и когда кто-то покушается на его собственность, впадает в ярость и агрессию.

Однако гиляк, каким бы деспотическом характером он ни обладал, никак не реагирует на похождения жены. Даже если он за нее заплатил. Агрессию по отношению к ней он не проявляет и в тех случаях, когда она, увлеченная сексуальными забавами с «братьями», забывает про свои обязанности по отношению к законному мужу. Значит, причина ревности — все же не характер, а определенные представления о своих правах и правах жены, которые нарушаются.

Переходим ко второму виду ревности: к Отелло, у которого ревность привитая, то есть возникшая в результате наговора. В наши дни, если какой-нибудь Яго начнет нашептывать жителю Чечни, что его невеста далеко не девственница и познала уже нескольких мужчин, реакция джигита может оказаться самой буйной — как у Отелло. Но если тот же самый Яго начнет шептать то же самое коренному москвичу, это не вызовет у него вообще никакой реакции. Он даже не поймет, в чем дело: «Не девственница? Имела несколько любовников? Ну так что? Все имели. И тоже по несколько».

В первом случае мужчина убежден, что имеет право требовать от невесты девственности, и известие о нарушение его права вызывает у него соответствующую реакцию — ревность. Во втором случае жениху и в голову не приходит ждать такого, а потому в наговоре он не видит нарушения своих прав. И никакой ревности у него не возникает.

Так в чем же причина ревности? Соответствующий психологический настрой, соответствующий взгляд на свои права в области отношений полов, а вовсе не чрезмерная доверчивость или неустойчивость к психологическому давлению. Эти психологические черты способствуют возникновению ревности, но не порождают ее.

Ревность от ущемленности. Она, если верить теоретическим рассуждениям, возникает у лиц с завышенной или заниженной самооценкой. В этом случае «измена партнера ранит не столько сердце, сколько самолюбие». Ага! Значит, измена ранит в любом случае. Вопрос только куда попадает стрела ревности: в сердце или в самолюбие. Но если от измены ревность возникает всегда, причем здесь ущемленность как причина ревности? Ущемленность влияет на форму осознания ревности, а причина ее все та же: нарушение прав и обязанностей, выразившееся в измене.

Наконец, ревность вульгарис или обращенная. Механизм ее возникновения, обрисованный автором, приходится наблюдать довольно часто, и не только в семье. Это действие защитных механизмов психики. Допустим, некто обокрал фирму, в которой работает. Стыдно все-таки, а потому в психике возникает неприятное внутреннее напряжение. Снимается оно следующим образом: этот некто хватается за мысль, что все бизнесмены — воры, награбившие куда больше его, а обворованный им шеф — вообще ворюга первостатейный, который нигде своего не упустит. И быстро находит утешение: я, конечно, не ангел, но среди этих-то вполне белый и пушистый.

Ревность, названная обращенной, — результат той же самой психологической защиты. Поразвлекшись на стороне, муж чувствует свою вину и находит душевное успокоение, приписывая собственные грехи жене и женскому полу в целом. И источник этой ревности — все то же самое: сознание покушения на чужие права.

Как быть с ревностью?

Пока что в качестве лекарства прописывают моральные проповеди. Достаточно, как считает один из цитированных авторов, «сказать ревности: “Нет!”» , поменьше прислушиваться к наговорам, побольше уважать друг друга — и проблема решена.

Кабы так! Существует наука и существует морализаторство — бич всех общественных наук и этики особенно. Морализатор выводит из собственного ума правила, как надо жить и пытается навязать их человечеству. Обычно его рекомендации прекрасны, но у них есть один маленький недостаток: они неосуществимы, поскольку не учитывают реалий жизни, а потому представляют из себя чистейшее пустословие, упражнения в краснобайстве и не более того.

Жизнь, отношения между людьми строятся и развиваются не по советам теоретиков, святых отцов или кого бы то ни было еще, а по своим внутренним законам. Ученый пытается постичь их, заглянуть на основе выявленных закономерностей в будущее и постараться вразумительно рассказать об этом людям — тогда развитие, становление новых отношений пойдет немного быстрее, противоречия будут разрешаться менее болезненно. В своих советах ученый, в отличие от морализатора, исходит не из того, что должно быть, не из прекрасных идей, а из того, что есть, из реальности и тенденций развития.

А реальность нынче такова. Отношения между полами во второй половине XX века сильно изменились. Надеяться на строгое соблюдение супружеской верности на протяжении всей жизни стало утопией. Мужчин, которые отказались бы переспать с привлекательной женщиной только из чувства долга, а не из страха перед последствиями, — ничтожно малый процент. У женщин, в том числе и у замужних, этот процент чуть повыше, но тоже невелик. Женщины, возможно, назовут подобное утверждение наглой клеветой, но вспомним, что мужчины изменяют вместе с женщинами, и сколько раз согрешила мужская половина человеческого рода, ровно столько же раз согрешила и его женская половина.

Сексуальная революция

Важный, принципиальный вопрос: является ли все это временным отклонением или тут закон? Скажем, алкоголизм тоже имеет очень широкое распространение, но ведь это не закон развития общества, а именно уродливое отклонение, и мириться с ним, относиться к нему с добрым пониманием совершенно ни к чему.

Чтобы разобраться, придется вспомнить кое-что из истории брака и семьи. Патриархический (моногамный) брак, который существовал в развитых странах примерно до начала XIX века, возник из необходимости обеспечить наследование от отца к сыну. Закабаление женщины — это средство гарантировать достоверность происхождения ребенка от определенного отца. Требование добрачного целомудрия и супружеской верности — оттуда же. При родовом строе частной собственности не было, проблемы наследования не стояло, а потому вопрос целомудрия и верности никого не волновал.

Ученые различают отцовство биологическое и социальное. Биологический отец — понятно и без объяснений. Социальный отец — это тот, кто фактически воспитывает и содержит ребенка. Обычно оба отцовства совпадают, но нередки и случаи расщепления, когда биологическое отцовство принадлежит одному, а социальное — другому. Пример — усыновление.

Народы, сохранившие обычаи родового строя, знают только отцовство социальное, о биологическом они даже не задумываются и не понимают его. Отец в их представлении — это тот, кто (с согласия матери, конечно) объявил о принятии на себя обязанностей по содержанию ребенка. В некоторых случаях для заявления об отцовстве нужно выполнить определенные символические действия: оплатить услуги повивальной бабки, посадить перед входом в хижину дерево и т.п., в других случаях обходятся и без церемоний.

Интересный пример — шерпы, живущие в Гималаях. У них женщина может иметь несколько мужей, часто это братья. Шерп объясняет журналисту, насколько это удобно, когда у женщины два мужа. Далее следует поучительный диалог:

«– А у тебя одна жена или две? Или одна жена с кем-нибудь на двоих? – У меня вообще нет жены. Но у моего отца и его брата была одна жена. – Твой отец и брат... Минутку, а откуда ты знаешь, кто из них твой отец? – А правда, я действительно не знаю! Никогда над этим не задумывался. Разве это так важно?»315

Сущность моногамного (патриархического) брака, его определяющая черта не в арифметическом соотношении: один муж и одна жена на всю жизнь. Сущность его в том, что женщина полностью лишена каких бы то ни было прав: до замужества она во власти отца, который может продать, может даже убить ее — если она опозорила честь семьи, а после замужества она принадлежит мужу. Когда моногамный брак существует в чистом виде, когда на него не накладываются пережитки родового строя и еще не обозначилось результаты движения за равноправие, женщина за порогом своего дома — пустое место: она не может заключать сделок, занимать должностей, владеть имуществом, выступать в суде.

В силу этого между восточным многоженством и западным единобрачием не было принципиальной разницы: просто на Востоке мужчине дозволялось состоять в нескольких брачных союзах одновременно, но каждый из этих союзов по своим основным чертам был такой же, как при моногамии.

Понять это поможет следующий исторический пример. В ходе Тридцатилетней войны (1618-1648 гг.) Европа довоевалась до того, что мужчин почти не осталось, особенно в Германии. И тогда нюрнбергский крейстаг принял решение: « … С этих пор в продолжение следующих десяти лет каждому мужчине разрешается иметь двух жен»316. Из чего не вытекает, что в Германии появилась новая форма брака — полигамия. Просто мужчинам, как и на Востоке, разрешили состоять в двух брачных союзах одновременно.

Кстати, в соответствии с шариатом, восточное многоженство — это не «групповушка» с несколькими женами в одной кровати и не гарем. Коран вообще-то предписывает правоверным единобрачие, а многоженство (до четырех жен) лишь допускает — в первую очередь ради заботы о сиротах и вдовах. При этом муж по возможности должен обеспечить каждой из своих жен с детьми отдельный дом или иное жилище. А «групповушка» Кораном строго запрещена. Как видим, в идеале это полностью совпадает с германским «многоженством».

Что же касается гарема, который неизменно всплывает во всех разговорах о восточном многоженстве, то он вообще никакого отношения к форме семьи не имеет. Это прихоть богатых и сильных, для которых законы не писаны. Э. Фукс в своей книге описывает «Парк оленей» короля Людовика XV, где воспитывались несколько десятков девочек-малолеток, по мере созревания подаваемых на ложе короля в виде особого угощения. Это не говоря о штате придворных дам, также ничем от гарема не отличавшегося. Папа Иоанн XXIII, в прошлом пират, единственный из пап, кто был официально низложен, превращал в собственные гаремы женские монастыри. Ну и что? Значит ли это, что во Франции и Италии существовали две формы брака? Ничего не значит. Точно так же ничего не значат гаремы восточных владык и гаремы из крепостных, которые устраивали себе русские помещики.

Брак, который мы наблюдаем сейчас, уже не патриархический: утрачена его определяющая черта — бесправие женщины. Теперь очень важный момент. Половая мораль, то есть неписаные законы, регулирующие отношения между полами, определяющие, что такое хорошо и что такое плохо, — не вечна. При парном браке она была одной, при моногамии стала совсем другой. Почему же старая мораль непременно должна сохраниться при новой, четвертой по счету, форме брака? Несколько десятилетий она сохранялась по инерции, — это общее свойство всех моральных норм, не только в области отношений полов — а теперь стала изменяться. То, что мы называем сексуальной революцией, и есть смена морали, обусловленная сменой формы брака. В Западной Европе смена началась примерно в 60-х годах XX века, через два-три десятилетия добралась и до России.

Таким образом, ослабление строгостей в вопросе взаимоотношений полов — не случайное отклонение и не падение нравов, а вполне закономерный, следовательно, неотвратимый процесс. Какой будет половая мораль новой семьи, когда она окончательно установится, — предугадать трудно. Есть основания предполагать, что она в значительной степени будет повторять мораль парного брака — когда мужчина и женщина были одинаково равны и одинаково свободны.

Фактически, уже сейчас, особенно в крупных городах, отношения между молодыми людьми обоих полов, не состоящих в браке, смело можно назвать парованием, поскольку они мало отличаются от того, что наблюдалось на Тробрианских островах. А в дальнейшем можно ожидать разделения в браке половых и экономических отношений.

Брак — прежде всего экономический союз. Это его определяющая черта. Если некто спит со своей соседкой каждую ночь, но у каждого из них свой бюджет, они не делают общих покупок и у них нет того, что юристы называют общим хозяйством, — их отношения ни с которого боку не семья. И наоборот. Пусть мужчина и женщина сексуальных отношений не поддерживают: по причине здоровья, возраста или религиозный убеждений. Но если они живут под одной крышей, вместе тратят деньги, вместе питаются — любой, не колеблясь, скажет: да, это семья.

Мы привыкли, мы считаем совершенно естественным, что, заключая брак, то есть, вступая в экономический союз, человек автоматически подчиняет ему свою половую жизнь. Но из истории семьи видно, что так было далеко не всегда. Напомню цитату из книги Ю.И. Семенова: «Подчинение половых отношений социально-экономическим не было в доклассовом обществе сколько-нибудь полным. Половые отношения могли осуществляться в нем совершенно свободно и до брака, и вне брака. Вступление в брак накладывало на индивидов определенные обязанности, давало им друг на друга определенные права в сфере половой жизни, но не накладывало на них обязанности воздерживаться от половых связей с посторонними людьми».

Брак возник не ради сексуального удовлетворения: люди сотни тысяч лет получали его и без брака. И не потому, что любящие сердца не могли жить друг без друга: во- первых, любви не было, а во-вторых, парочкам и так никто не мешал наслаждаться друг другом сколько им угодно. Семья возникла и существовала, чтобы помочь женщине кормить детей, и по той причине, что мужской и женский труд дополняли друг друга. Еще в начале XX века крестьянско-фермерское хозяйство нуждалось и в мужских, и в женских руках, и если оно существовало без мужика или без бабы, то было очень кривобоким.

В городах в эпоху электричества и газа, стиральных машин, холодильников и полуфабрикатов мужчина и женщина (в бытовом смысле) прекрасно могут прожить друг без друга. Но лучшего способа воспитывать детей, иначе как в семье, пока не придумали. А потому в ближайшие десятилетия семья сохранится.

Ревности в семье будущего, по-видимому, нет места. Но это еще не скоро. А как же быть с ревностью сейчас, в переходный период?

Ревность — следствие определенной внутренней установки. Нет установки — нет и ревности. Надо внутренне готовить себя к возможности измены и не делать из нее трагедии всей жизни. Измена в подавляющем большинстве случаев отнюдь не означает, что он (она) считает другую (другого) лучше или собирается развестись. Причина всех измен в том, что процесс совокупления с чужой женой или с чужим мужем доставляет (первое время) гораздо более сильные ощущения, даже если она или он ничуть не лучше законной жены (мужа) по своим внешним и внутренним качествам — никуда от этого факта не денешься, и пора, наконец, признать вслух то, что ни для кого не тайна.

Особые удовольствия, получаемые с чужой женой или чужим мужем, связывают обыкновенно с чувством новизны. Объяснение это поверхностное, оно лишь отодвигает вопрос: ответив так, придется затем отвечать почему чувство новизны, когда дело касается объятий с лицом противоположного пола, столь волнительно, что вызывает дрожь в теле, помутнение рассудка и готовность идти на огромный риск. Что-то в других случаях желающих пойти на риск ради новизны ощущений набирается значительно меньше.

Готовить себя к возможности столкнуться с изменой и одобрять измены — совсем не одно и то же. Очень немногим удается обойтись в супружеской жизни без ссор и грубости. Это тяжело, неприятно. Но это — неизбежное зло, к которому надо, вступая в брак, быть готовым. А потому лишь немногие одобрили бы решение развестись из- за ссоры между супругами или вспышки грубости. Выпускница института благородных девиц, столкнувшись в первый раз с хамством мужа, могла бы и с собой покончить, но это означало бы только одно: к жизни ее подготовили плохо. На сегодняшнем этапе измена — несомненное зло. Но зло неизбежное или, скажем так, весьма вероятное. И те, кто воспринимает его как нечто ужасное и непростительное, к жизни подготовились не лучшим образом.

На интуитивном уровне это понимают многие — дело не ахти какое сложное. Но сделать следующий шаг — значительно труднее: включаются механизмы психологической защиты. Все мы сейчас переживаем непростой период: с одной стороны, идет становление новой морали, с другой стороны, еще очень сильна мораль старая, унаследованная от моногамии. Жизнь подводит человека к тому, что к изменам стоило бы относиться поспокойнее, старая мораль требует совершенно иной реакции. Возникающее противоречие разрешается тем, что человек просто находит для своей ревности другое название, подбирает для себя такую точку зрения, что ревность становится не ревностью, а предательством или болью за свое счастье либо борьбой за благополучие детей. Вот почему большая часть статьи и была посвящена выяснению истинных причин ревности, а также разъяснению различий между причиной и формой осознания.

Противоречия и путаница, в которые впадают большинство авторов, когда они берутся за выяснение сущности ревности, — вовсе не от недостатка ума. Их путаница — та же самая психологическая защита: они никак не могут решиться написать то, о чем большинство людей никак не может решиться подумать. Вот и изворачиваются — те и другие. А решаться все равно придется. Но чем дольше мы будем это оттягивать, тем больше будем страдать.

Муки ревности заметно ослабеют после того, как общественное сознание переведет супружескую измену из категории неискупимых моральных преступлений в категорию искупимых.

До сих пор муж и жена вступают в брак с убеждением, что измена невозможна, немыслима и непростительна. Вследствие такого настроя, когда измена все же происходит, они оказываются перед необходимостью рвать всю структуру своих отношений, которые не могут оставаться прежними и должны меняться, перестраиваться. Эта психологическая перестройка очень тяжела.

Точно так же и в других случаях. Близкий человек совершил проступок — настолько тяжкий, что прежнее доверие, взаимопонимание, расчет на дружескую поддержку и опору становятся невозможны. Необходимо порывать с ним, рушить планы совместной деятельности и многое в жизни перестраивать. Это не менее болезненно, чем страдания ревности.

Но если проступок близкого человека воспринимается не столь трагично, что кроме разрыва не видится других возможностей, если вполне достаточно хорошенько обругать его, наказать презрением или каким другим способом, то страдания пострадавшей стороны будут куда слабее, поскольку рвать и перестраивать прежние отношения нет необходимости.

Изменщики и негодяи

В заключение — кое-какие рассуждения вокруг ревности. Не следует думать, будто изменщики и изменщицы — по преимуществу подлецы и негодяи, и чем порядочнее человек, тем менее склонен он к амурным приключениям. Нет такой зависимости. В прошлые века может, и была, да и то скорее в нравоучительных трудах и проповедях. Во всяком случае, если познакомиться с биографиями деятелей науки и искусства прошлых веков, чьи нравственные качества не вызывают сомнения, то выясняется: чего другого, а сексуальных похождений почти у каждого хватало. Не говоря уж о контактах с проститутками. А сейчас и в романах, и в кино измены у самых что ни на есть положительных героев — на каждом шагу и без всяких моральных судорог.

Точно так же не гарантирует от измен и высокий культурный уровень. Скорее даже наоборот: если посчитать, сколько в среднем приходится на душу супружеских грехов у артисток, художниц, журналисток, у женщин с учеными степенями и сравнить их с работницами мебельной фабрики или доярками, то количественно выиграют в сравнении, пожалуй, последние.

Отношение к верности и степень ревнивости зависят главным образом от происхождения. Половая мораль более всего строга в деревнях и менее всего — в крупных городах. Выходец из деревни или выросший в городе, но в семье, где родители — в прошлом деревенские жители — вот кто идею более снисходительного отношения к изменам воспринимает с великим трудом. В Москве или Петербурге разглагольствовать где-нибудь в компании, о том, что ревность — не причина для развода, попросту глупо.

Требовать от человека, чтобы он на протяжении всей супружеской жизни ни разу не согрешил, — морализаторство, а потому пустая трата слов. Но требовать от него тактичности, чтобы не причинять другой стороне ненужных страданий, можно и должно.

В романах благородный герой или героиня, не устояв перед соблазном, изменив и должным образом помучавшись угрызениями совести, рассказывают обо всем жене (мужу) и находят душевное успокоение. Это как раз то, чего ни в коем случае не нужно делать. Это не ложь, а тактичность. Пока человек ничего не знает, он и не страдает, пока он хоть немного верит в иное объяснение, он переживает меньше.

Когда факты усилиями других лиц все же всплыли, никогда не пускайтесь в подробности, как бы он или она ни настаивали. Никто от знания их счастливее не будет. Это относится и к добрачному опыту. До того, как вы познакомились, вы вроде бы ни в чем ему или ей не были еще обязаны, имели полное право вести себя как вздумается (в рамках норм). Теоретически верно, а рассказывать все равно ничего не надо.

Имейте всегда при себе правдоподобное объяснение своим отлучкам. Если вы, к примеру, не явились домой ночевать, и не припасли никакой легенды, вы ставите свою жену (мужа) перед нелегким выбором: или закатить скандал, или, промолчав, дать вам официальное разрешение на совершение измен — а это, согласитесь, слишком. Если же вы наплели что-то складное, вам, может, в душе и не поверят, но могут отнестись к вам помягче, не теряя при этом лица.

Уходите от разговоров, которые могли бы породить в вас сомнения относительно поведения вашего мужа или жены. Не стремитесь узнать то, что вам лучше не знать. Не думайте, что поступаете по-товарищески, сообщая своему другу о шалостях его жены или подруге — о шалостях мужа. По-товарищески будет промолчать.

Подобные советы вполне могут шокировать россиянина, десятилетиями воспитывавшегося на ханжестве и лжи в официальной прессе. Но если мы собираемся стать действительно цивилизованной страной, давайте присмотримся к опыту других цивилизованных стран. Приведу только один пример. Французский писатель А.Моруа, признанный во всем мире как тонкий психолог, которого никак уж не упрекнешь в пропаганде безнравственности, в «Письмах незнакомке» рассматривает случай: жена обнаружила, что муж изменяет ей с другой. Как ей поступить: устроить ему невыносимую жизнь? Развестись? Он советует нечто совсем другое: пригласить ее в гости, быть с ней любезной, присмотреться к ней... Читайте А.Моруа! Но уже отсюда видно, что рекомендации, приведенные здесь, выглядят очень осторожными по сравнению с советами великого писателя. Так то — француз! Так то — год 1956! А сейчас уже давно XXI век.

БУДУЩЕЕ ЛЮБВИ

Большинство авторов признает, что в настоящее время таких любовных страстей, как в прошлые века, в жизни и искусстве уже не встретишь. «И правда, где сейчас, в последней трети XХ века, такая любовь, как раньше? Где любовь Леандра, который каждый день переплывал Геллеспонт, чтобы увидеться с Геро? Где подвиг-любовь Петрарки, трагичная любовь Вертера, великое самоотречение кавалера де Грие, любовь-страдание Анны Карениной, полыхающая любовь Маяковского?»317 — патетически вопрошает Рюриков. И тут же оптимистически заявляют, что в светлом будущем все изменится в лучшую сторону.

Если выводить любовь из духовной культуры или видеть в ней нечто вроде благородной болезни, — тогда да: в будущем человек станет душевно тоньше, культурнее — ну и результат.

Однако, если взглянуть на это дело иначе, не прибегая к помощи души или, что то же самое, загадочной силы, которая сидит в человеке и управляет им, придется прийти к иному выводу: в будущем великих любовных страстей ни в жизни, ни в искусстве ждать не приходится.

Страстям нужны препятствия. Сидя на кухне рядом с холодильником, невозможно узнать, что такое настоящий голод: чуть проголодался — протянул руку и поел. Тот, кому ничто не мешает в удовлетворении его потребностей, никогда не узнает, что такое испепеляющая страсть.

Представим себе: она и она познакомились, очень понравились друг другу с первого взгляда. Провели вместе несколько вечеров, потом он остался у нее на ночь. Оба вполне самостоятельны, работают, а свободное время проводят вместе. Через некоторое время он собрал свои вещички и перебрался к ней. В сексе оба достаточно искушены и раскованы: комплексов или каких-то подсознательных тормозов не имеют, моральных судорог не испытывают и получают друг от друга массу удовольствия.

Где любовные страсти? Из этой истории при всем желании не сделаешь даже рассказа, не говоря уж о романе. Может, и нет здесь никакой любви? Может, и нет: легкое увлечение и не более. А может, и есть: разлучи их, и обнаружится, что жить друг без друга они не могут. Но со стороны, да и для них самих тоже, их любовь совершенно незаметна — ей не в чем выразиться ни внешне, ни внутренне. Ласки и сладострастные стоны в постели? Так это и без большой любви бывает, и даже очень часто. Особенно в первый месяц с начала знакомства.

Половая страсть порождается и поддерживается неудовлетворенным половым влечением. В цивилизованной стране, в сытом и благополучном обществе без войн и социальных потрясений препятствий для его удовлетворения становится все меньше. Соответственно, меньше будет и пылающих страстей.

Если продолжать думать по привычной схеме: во мне сидит любовь, она порождает во мне влечение к кому-то, она заставляет меня тосковать, постоянно думать, наслаждаться и т.п. — вывод о возможном ослаблении любви в будущем кажется неубедительным. Пора, однако, отвыкать от привычки видеть в любви особую силу, которая воздействует на человека.

Любовь, как и всякое чувство, — отражение в сознании того, что происходит с человеком. Если никакие внешние препятствия удовлетворению полового голода не мешают, если оно удовлетворяется сразу, как только возникает, страстям взяться неоткуда — нечему и отражаться в сознании.

Наконец, любовная история должна вызывать у читателя или зрителя сопереживание. В прошлом неодолимые препятствия между любовниками порождались общественным устройством, денежным неравенством, социальными предрассудками. Он и она любят друг друга, но он беден и родители не позволяют им пожениться. Тут — да, тут сочувствие влюбленной парочке гарантировано. Утолить сексуальную страсть вне брака было практически невозможно: вплоть до начала XX века приличия не позволяли девушке выйти одной из дома, а уж чтобы заявиться в гости к мужчине — вообще неслыханно!

В современном цивилизованном мире любой человек, у которого есть руки, голова и желание работать, вполне в состоянии обеспечить и самому себе, и семье приличный жизненный уровень, а родители по достижении совершеннолетия уже не могут ничего ему запретить. Даже если он и она вступать в брак пока не собираются, оказаться вместе в постели — тоже совсем не проблема: моральных препятствий давно не существует, и девушки разгуливают, где им хочется, совершенно свободно. Опять же, противозачаточные средства при правильном применении имеют практически 100-процентную эффективность.

Если любящие никак не могут соединиться, то причина либо в столкновении характеров, либо в инфантильности и бесхарактерности. Ни то, ни другое в основу нового «Ромео и Джульетты» не положишь.

Может оказаться и так, что она не может выйти замуж за него по причине привычки к роскоши, которую он ей обеспечить не в состоянии... В жизни, несомненно, такое возможно, возможны и страдания. Но чтобы они выжали хоть слезинку у читателя...

Другой вариант. Он любит, она к нему безразлична. Он сильно страдает, увивается вокруг нее, она его прогоняет. Этим все и кончается. Переживания налицо, но можно ли сделать из них что-то захватывающее?

Полностью любовные переживания в жизни еще долго не исчезнут: препятствий к половой связи становится все меньше, но по крайней мере с одним из них ничего не поделать: когда она ему нравится, а он ей — нет. Или наоборот. Однако, в литературе и кино страстей будет все меньше и меньше.

Короткая память

Предложение относиться к супружеским изменам терпимее, равно как и гипотеза об отмирании любви, а также о грядущем разделении в семье половых и экономических связей, способны вызывать резкое осуждение. В интернетовских форумах, где я предлагал эти темы для обсуждения, чтобы прощупать реакцию народа, в мой адрес было высказано немало оскорблений.

В дебатах на амурно-сексуальную тематику разумные, то есть, научные, исторические или медицинские доводы — редкость. Все, как правило, сводится к эмоциям: это гадость! Это унижает личность! Это противоречит природе человека! Это снизводит его до скотского состояния! И пр. Причем все восклицающие так уверены в своей правоте, что любой не согласный с ними — пошляк, аморальный тип и извращенец (тайный или явный).

Но у людей слишком короткая память. То, что в отношениях полов было нормой, спустя несколько веков воспринимается как разврат. В одной и той же стране. То, что воспринималась как чудовищно аморальное поведение, уже через несколько десятилетий становится нормой.

Э. Фукс в самом начале первого тома своего обстоятельного труда «EROTICA» писал: «Нет такого нравственного закона, который независимо от пространства и времени регулировал бы наши поступки в пространстве и времени. Если это верно относительно всего комплекса морали, то еще в большей степени — относительно половой морали, которая чаще всего и легче всего менялась»318.

В главе «Изменчивость половой морали» он приводит множество примеров: «В известные эпохи каждая хорошенькая женщина, сохранявшая мужу непоколебимую верность, навлекала на себя подозрение в каких-то скрытых недостатках. В других случаях малейшее уклонение мужчины или женщины от суровых пуританских обычаев неумолимо каралось»319.

«Бесчисленное множество мужчин в такие эпохи находят совершенно естественным, что их жены имеют любовников или являются метрессами других. Молчаливым соглашением является при этом требование, чтобы жена, сходясь с любовником, избегала беременности. Приличным считается муж, уважающий права любовника и умеющий так устроить дело, что ни любовник, ни жена не попадают перед ним в неловкое положение.

Воплощением добродетели считается в такие эпохи женщина, отдающаяся другим только в период беременности, виновником которой является ее муж… “Беременная женщина не может быть неверной”, — гласила распространенная поговорка»320.

«В иные времена мужчины и женщины имели право во время ухаживания пользоваться самыми откровенными словами и сравнениями. … в конце XVII в. … беседа светского общества состояла из непрерывной цепи более или менее замаскированной порнографии. Каждое слово, каждая фраза имели свой скрытый порнографический смысл, и чем богаче контраста¬ми был смысл того или другого слова, тем восторженнее ему аплодировали и тем восторженнее его переносили из салона в салон. В этой области светское общество XVII в. и Второй империи достигло виртуозности. Высшим идеалом этих эпох была женщина, отдававшая предпочтение в разговоре раз¬личным двусмысленностям, и в глазах общества ее светское значение росло в прямой зависимости от ее фривольности, от ее способности пикантно произнести самое грубо-цини¬чное выражение.

Также было время, когда подвергался опале каждый муж¬чина, который осмелился бы произнести в обществе непри¬стойное выражение, и предписывавшее женщине краснеть даже в том случае, если речь шла о самых невинных вещах. Самым ярким выражением этого настроения являлась та форма стыдливости, которая запрещала женщине называть те или другие части костюма или тела…»321.

Строгие моралисты никак не в состоянии сообразить, что за их собственные взгляды, в непоколебимости которых они так уверены, сто лет назад им набили бы физиономии или сделали что-то похуже.

Не так уж и давно гомосексуализм считался уголовным преступлением, а идея позволить мужчинам открыто жить друг с другом воспринималась как отвратительная чудовищная нелепость. В наши дни однополые браки регистрируются уже во многих странах, и политик теперь крепко подумает, прежде чем решится произнести фразу, которую можно истолковать как осуждение гомосексуализма.

Много ли найдется сегодня таких смелых, которые стали бы вслух осуждать мини-юбки или бикини? Много ли тех, кто потребует заклеймить позором и изгнать из общества всякую девушку, не сохранившую свою девственность для мужа?

А теперь представим себе, о мой читатель или читательница, что с помощью машины времени вы перенеслись на 100 лет назад — в начало XX века — и попали в приличное, образованное общество, где, сидя в гостиной, прислушиваетесь к разговорам молодых дам:

– Я хотела поступить на Высшие женские курсы, но папа спросил: «А как же ты будешь ходить одна по городу?!» И я теперь не знаю, как и быть …

– Она, переходя грязь, подобрала юбку так, что стали видны чулки. Какой стыд! Ее жених в бешенстве и даже написал ей письмо, грозя разорвать помолвку.

– Вы представляете? Она приезжала к нему домой! Одна! И была там два часа! В голове не укладывается, как можно так низко пасть! Ну и что, если он ее жених?! Отдаться до свадьбы — это хуже, чем проституция! Те хоть от нужды, а здесь из похоти!

И тут вы встреваете в разговор:

— Одна по городу? Да что тут такого? Лет через 15-20 девушки из лучших семей будут болтаться в одиночку где им вздумается, и даже по ночам. И ходить вечером в трактир. Тоже в одиночку.

— Показала чулочки? Что за пустяки! Да лет через 50-60 девушки будут носить в-о-о-о-т такие юбки: от пояса сантиметров меньше, чем от колена и в-о-о-о-т такие купальники: три маленьких треугольника с тесемочками. И на них будут пялить глаза тысячи мужчин на пляже, а их отцы, мужья и женихи будут гордиться этим.

— Отдалась до свадьбы? Великое дело! Да через несколько десятков лет все девушки, перед тем, как выйти замуж, с двумя-тремя мужчинами поживут и познают десятка два любовников. И никуда от этого не упадут, и хуже не станут. Родители будут знать об их приключениях, но относиться к ним спокойно. И будущие мужья — тоже.

Вам повезет, если после таких разговоров господа, столь же непоколебимо уверенные в правоте и непогрешимости собственных взглядов, как и вы, не отправят вас кувыркаться по лестнице. Но на порог уж точно больше не пустят. И заработаете вы репутацию циничной, развратной и даже мерзкой личности. Хотя все, о чем вы пророчествовали, перенесясь с помощью машины времени в начало XХ века, впоследствии ведь оказалось правдой!



ИЗБРАННЫЕ СТАТЬИ



БЕДА, КОЛЬ ПИРОГИ НАЧНЕТ ПЕЧИ САПОЖНИК…

Достойно сожаления, что многие из тех, кто берется теоретизировать по поводу отношений между полами, не имеют ни малейшего представления об истории семьи, которая является базой для понимания этих самых отношений. Этологические умствования — ярчайший тому пример. Темой любви обычно занимались философы и литераторы. Иногда что-то писали психологи. На рубеже XX и XXI столетий в нее полезли биологи с этологами.

Журнал «Химия и жизнь» напечатал в 1995 г. статью профессора, члена-корреспондента РАЕН В.Р. Дольника «Жизнь — разгадка пола или пол — разгадка жизни?» Сейчас эта статья украшает собой многие сайты по этологии. Та ее часть, где рассуждается о брачных отношениях между людьми — проявление крайней безграмотности и безответственности, совершенно недопустимой для того, кто называет себя ученым.

«Мыслители XIX века полагали, что изначально у первобытного человека существовал промискуитет - беспорядочное спаривание всех со всеми. Теперь мы знаем, что это неверно.

Исторический период застал человечество с четырьмя системами брачных отношений: групповым браком, полигинией (один мужчина и несколько женщин), полиандрией (одна женщина и несколько мужчин; большая редкость, существовавшая у одного из народов Индокитая) и моногамией (один мужчина и одна женщина), причем в двух формах - пожизненной и допускающей развод. Одиночная семья (мать с детьми без отца) встречалась лишь как вкрапление в общества с иными системами, если не верить мифам об амазонках. К нашему времени полиандрия исчезла …»322.

Начнем. Это когда же мы узнали, что мыслители XIX века заблуждались и никакого промискуитета не было? Где об этом написано и кем доказано? Серьезному ученому, забредшему в чужую для него область знания, в своих теоретизированиях прилично опираться в первую очередь на авторитеты в этой области. В рассматриваемом вопросе несомненным авторитетом является Ю.И.Семенов, автор солидной монографии «Происхождение брака и семьи». Шестая глава его книги называется «От промискуитета к групповому дуально-родовому строю». Из самого названия главы совершенно ясно, что насчет периода неупорядоченных половых отношений у Семенова никаких сомнений нет.

Допустим, читать монографии лень или не хватает времени, но уж заглянуть в энциклопедии можно было бы? А в Большой советской энциклопедии, к примеру, сказано предельно ясно: « … в эпоху «первобытного человеческого стада» брак отсутствовал. Господствовали отношения т.н. промискуитета, при которых каждая женщина могла вступить в половые отношения со всеми мужчинами, а каждый мужчина — со всеми женщинами»323. То есть, то самое что Дольник отрицает.

Да, некоторые ученые высказывают сомнения по поводу промискуитета на том основании, что воочию его ни у одного народа не наблюдали. Но, во-первых, сомневаться, было или не было, и доказать, что не было, — все же разные вещи, а во-вторых, промискуитет, хоть он и не наблюдался, вполне надежно реконструируется, причем как бы с двух сторон: идя от данных этнографии вглубь веков и от наших ближайших родственников в животном мире — к человеку.

Свое отрицание промискуитета Дольник подкрепляет «доказательствами»: «Во-первых, у ребенка ярко выражена инстинктивная потребность иметь не только мать, но и отца; значит, какой-то отец всегда был. Во-вторых, человек - очень ревнивое существо, и инстинкт тот явно древний; при промискуитете мужчины постоянно бы дрались, женщины тоже конфликтовали бы, да и между полами наблюдалось бы больше стычек, чем любви. В-третьих, при промискуитете мать выращивает детей одна, без помощи мужчины, а это первобытной женщине, жившей собирательством, было бы непосильно»324.

Что ни слово, то вранье, и все «доказательства» прямиком ведут к абсурду. Дольник признает существование в прошлом группового брака, о котором он упоминает несколько раз. Но велики ли его отличия от промискуитета? Читаем опять же в БСЭ: «Групповой брак, древнейшая форма брака, при которой все мужчина одной фратрии, рода или определенной внутриродовой группы имели брачные связи со всеми женщинами другой такой же группы. Возник из первоначального полового промискуитета и в своем развитии сменился парным браком»325. Как видим, при групповом браке допускается такое же точно беспорядочное спаривание всех со всеми, как и при промискуитете. С единственным ограничением: не из своего рода. Но тогда, во-первых, во-вторых и в-третьих, получается, что группового брака тоже не было.

«Доказательство» Дольника чисто умозрительны, не опираются на факты и доказывают лишь одно: полнейшее непонимание автором истории первобытного общества. Во-первых, он совершенно не различает отцовство биологическое и социальное и не знает, что вплоть до возникновения моногамии люди биологическому отцовству ни малейшего значения не придавали и во многих случаях даже не догадывались о его существовании. Во-вторых, утверждения об изначальной ревнивости человека — полная чепуха, поскольку ревность появилась по историческим масштабам совсем недавно: вместе или незадолго до появления моногамии. В-третьих, женщина никогда не выращивала детей одна: вначале ей помогал род, и все питались «из общего котла», а потом к ней и к ее детям прикрепили мужчину из другого рода: так возникла семья.

«…На каком-то этапе эволюции предки человека от моногамии свернули к групповому браку»326. «.групповому браку предшествовал моногамный»327 — утверждает Дольник.

Хоть стой, хоть падай! Энциклопедия, не говоря уж про учебники и монографии, учит, что после промискуитета возник групповой брак, затем парный и только потом моногамный. У Ю.И. Семенова об этом красноречиво свидетельствует хотя бы оглавление его книги, где каждой форме брака отведена своя глава. А у профессора и членкора моногамный брак оказывается впереди группового! Как он мог там оказаться, если повсеместно наблюдается и в наши дни, — загадка. Как мог моногамный брак предшествовать групповому, если он возник по причине накопления богатств в руках мужчины, — вторая загадка.

Вследствие того, что профессору недосуг заглянуть в энциклопедию, парный брак он вообще пропустил, хотя тот существовал у многих хорошо изученных народов еще и в XX веке. При этом он не понимает различия между браком и семьей и не знает, что ни полигамия, ни полиандрия самостоятельными формами брака не являются. Парный брак, соответствующий родовому строю, чаще всего представляет из себя сожительство одного мужчины и одной женщины. Но он отнюдь не исключает сожительство одного мужчины с несколькими женщинами или одной женщины с несколькими мужчинами. При этом упомянутые варианты сожительства не создают новой формы брака: просто мужчина или женщина состоят в нескольких браках одновременно.

Похоже, с групповым браком профессор знакомился не по научной литературе, а по порнофильмам, поскольку он явно путает его с групповым сексом. Иначе он понимал бы, что в период господства этой формы брака «мать с детьми без отца» — не «вкрапления в общество с иными системами», а норма: все жили так и только так.

Еще смешнее следующий пассаж: «А предки человека пошли несколько другим путем - к групповому браку с усилением участия самцов в заботе о самках и детях». О своих детях, заметьте! Ибо «групповой брак приводит к близкородственному скрещиванию и через несколько поколений делает всех членов группы близкими по набору генов».

Все переврано, все поставлено с ног на голову. При групповом браке добывание еды, взаимопомощь, воспитание детей сосредотачивались внутри рода, но половые связи — исключительно вне его. Под страхом смерти. Так что самец никак не мог усилить свое «участие в заботе о самках и детях». По той простой причине, что он сам и произведенное им потомство обязательно принадлежали к разным родам. По той же причине групповой брак не приводит к близкородственному скрещиванию, поскольку половые контакты с любым, даже самым отдаленным, родственником по линии матери полностью исключаются, а по линии биологического отца становятся маловероятны.

За свои слова надо отвечать. Особенно создавая революционные теории, отрицающие общепризнанные научные истины. Если утверждаете, будто полиандрия есть «большая редкость, существовавшая у одного из народов Индокитая», не худо было бы сперва проверить это. Тогда, заглянув в энциклопедию, вы добавили бы к этому единственному (не названному) народу еще и алеутов с эскимосами, а почитав хоть что-нибудь из антропологии, узнали бы о полиандрии у индейцев плато и Большого бассейна Северной Америки, полинезийцев Маркизских островов, тода (Южная Индия), шерпов (Непал), гиляков (Южный Сахалин) и эвенков. К ним, возможно, стоило бы причислить еще и гавайцев, у которых дочерям вождей тоже разрешалось иметь несколько мужей.

Так ли важно было для Дольника утверждать, что полиандрия прекратила свое существование? Для умствований по поводу обезьян все это не имеет ни малейшего значения. Но если высказываешь свое безапелляционное суждение по какому-то вопросу, особенно в той области, где не профессор, опять же надо бы сначала его проверить.

Про все перечисленные народы не знаю, но у шерпов полиандрия прекрасно существовала еще в середине 70-х годов XX столетия. Шерпы — народ, находящийся в поле зрения досужей прессы. Потому что именно они таскают на себе пожитки альпинистов, карабкающихся на Эверест (Джомолунгму). В 1975 г. в мультимегатиражном еженедельнике «Неделя» была опубликована заметка, где шерп объяснял в интервью польскому журналисту преимущества брака, в котором одна жена и два брата: «Но ведь это очень удобно. Более высокий жизненный уровень, потому что работают два мужа, а не один. Когда один из них куда-нибудь уезжает, при ней остается второй. Для братьев это идеальная ситуация, поскольку не надо делить семейное имущество. И вообще втроем веселее…»328

***

Как-то само собой предполагается, что если историк или этнограф вздумают осчастливить биологию собственными изысканиями, то они обязаны вначале хотя бы полистать учебники, усвоить основные понятия и термины и использовать их впоследствии именно в том значении, в каком они определены в энциклопедиях и словарях. А не вкладывать в привычные слова свой собственный, особый смысл, тем более не предупреждая об этом заранее, в самом начале ученого труда. Иначе такого теоретика биологи высекут. И правильно сделают. Не сомневаюсь, что каждый биолог или этолог охотно подпишется под этими разумными и справедливыми требованиями. Но только для самих себя этологи почему-то делают исключение.

Дольник, описывая сексуальные отношения у обезьян и других животных, упорно именует их брачными. В любом словаре, в любой энциклопедии написано, что брак и семья возникают в человеческом обществе, а потому имеют социальное происхождение. Дольник же относит эти термины к обезьянам, у которых никаких социальных отношений быть не может. Ход его мысли следующий. У людей мужчину и женщину, состоящих в постоянных половых отношениях, называют семьей, а их союз — браком. Следовательно, если две обезьяны постоянно спариваются друг с другом, у них тоже семья и тоже брак. Следовательно, брак и семья в человеческом обществе тоже имеет биологическое происхождение.

Применим эту мыслительную методу к другим отношениям. Стадо павианов с вожаком впереди отправляется в набег на огороды. Замечаем много сходного между павианами и человеческим войском. И там, и там существует весьма жесткая иерархия: самый главный, среднее звено, и рядовые. Нижний чин, что у обезьян, что в армии, подчиняется вышестоящему и принимает перед ним позу подчинения. А за то, что не принял, — наказание. Причем, опять же одинаковое: у обезьян — трепка, у мыслящих людей — кулаком по вместилищу мыслей, то есть по голове. Позы подчинения, правда, различные: у обезьян — пригнувшись, у людей — по стойке «смирно», но это не принципиально. Ввиду обнаруженного полного сходства назовем стадо обезьян отрядом, вожака — офицером, а отношения между самым главным, менее главным и рядовыми в отряде — дисциплиной и субординацией. И сделаем глубокомысленный вывод о том, что воинская дисциплина и субординация имеют биологическое происхождение.

Идиотизм? Да, полнейший. Зачем же описывать обезьяньи отношения в человеческих терминах и все запутывать? Незачем. Но только зачем же тогда половые отношения в мире животных обозначать человеческими терминами и тоже все запутывать?!

Подобная словесная эквилибристика совсем не безобидна. Она сильно мешает ученым, работающим в других областях знания, весьма далеких от биологии и этологии. Особенно в исторических. Пример. В древние времена, когда сражались толпой, ни воинской дисциплины в нашем понимании, ни субординации не существовало. Они появились, когда возникла постоянная армия, строй, тактика боя. Допустим, историк напечатал книгу, где проследил взаимосвязи одного с другим. С учетом развития оружия. После чего обнаруживается: тот, кто начитался ученых трудов, где отношения между обезьянами описываются военными терминами: «субординация», «рядовой», «офицер», — ничего, ввиду полного хаоса в голове, в исторических изысканиях понять не в состоянии: какое там возникновение и развитие, причем здесь строй, тактика и оружие, если то же самое: дисциплина и субординация и у обезьян! А хуже всего, что если и историк, прежде чем взяться за исследование, начитался тех же этологических трудов: тогда он просто не сможет ничего написать, ибо развития не увидит.

С подобным приходится сталкиваться сплошь и рядом. Растолковываешь людям, как возникла и развивалась семья, а они, начитавшись этологов, пребывают в полнейшем недоумении: какое возникновение, какое развитие, если брак существует у животных?! И получается разговор двух глухих.

Серьезный ученый отчетливо сознает опасность употребления терминов не там, где надо, и не в том смысле. Ю.И. Семенов в своей книге отмечает, что даже в период промискуитета, еще до группового брака, вполне могли существовать более или менее постоянные парочки. Многие поспешили бы назвать такие отношения браком, семьей или любовью. Но поскольку они основывались исключительно на личных привязанностях и, в отличие от брака, не санкционировались обществом, поскольку они совершенно спокойно допускали половые связи и с другими лицами, Семенов избегает называть это браком, семьей или любовью и вводит специальный термин: парование. Иначе приходим к невообразимой путанице. В то же время безответственный профессор от биологии, не моргнув глазом, называет браком отношения не только у обезьян, но и у низших животных. Хотя тоже мог бы придумать для них особый термин, чтобы не путать это с человеческими отношениями. Или, на крайний случай, описывая «брак» и «семью» у обезьян, взять слова в кавычки.

Попробуем обойтись с биологическими терминами так же, как обращаются с терминами из других наук биологи- этологи. Как бы они отреагировали на фразу в педагогическом журнале: «В подростковой компании доминантные девочки часто подвергаются агрессивным выходкам со стороны мальчиков. Причем, у наших человекообразных предков доминируют самцы, а не самки. Из этого можно сделать вывод, что феминистки правы, и женщины идут по пути развития впереди мужчин»?

— Что за чушь?! — завопит возмущенно биолог. — Доминирование — это подавление более сильным животным своих более слабых сородичей. Какие могут быть агрессивные выходки по отношению к доминантному животному? Да еще часто? И какие могут быть умозаключения относительно феминизма, то есть общественного движения, если «доминирование» — вполне определенный термин, относящийся к животным в стаде?

— Ах, Вы об этом? Ну, какие пустяки! Ведь часто пишут, что в вопросах учебы девочки доминируют над мальчиками. И это правда. Вот я и имею в виду: доминирующая девочка — та, которая учится лучше всех. А отношения доминирования, соответственно, — сравнение полученных оценок.

Мне жаль того, кто вынужден будет разбираться в этом споре. Чтобы избежать подобных идиотских диалогов, не надо без большой нужды употреблять в педагогическом журнале биологические термины. Вместо «доминируют» вполне можно написать «превосходят», и никакой путаницы не возникнет. Точно так же и биологам самку с самцом, кормящихся вместе, надо называть не семьей, а постоянной парой или еще как-нибудь. Иначе без глупостей не обойтись.

ИДИОТИЗМЫ ВКРУГ ЗАКОНОВ

Не могу назвать иначе как идиотской статью закона, из которой получается, что всё (или почти всё) мужское население страны — преступники, заслужившие лишения свободы на срок до трех лет.

А в Уголовном кодексе, действовавшем до 1997 года, именно такая статья и была. Ну-ка, граждане мужского пола, родившиеся до 1981 года, признавайтесь! Не случалось ли вам в возрасте старше 15 лет целоваться с 16-17 летней девушкой? А когда целовались, небось, соприкосновением губ не ограничивались, а еще и к девичьим грудям ручки тянули? Под юбку этими ручками пытались забраться? Пуговки расстегнуть? При этом и на дальнейшее продолжение сексуальных забав ее уговаривали, интерес к сексу возбудить пытались? Было такое?! Было… Ну так поздравляю вас! Вы совершили деяние, предусмотренное статьей 120 Уголовного кодекса РСФСР от 1960 года «Развратные действия в отношении несовершеннолетних». Наказание, как уже было сказано, — до трех лет лишения свободы.

Несовершеннолетние — это те, кому на момент преступления не исполнилось 18 лет. А развратные действия и есть то самое ощупывание интимных частей тела и раздевание. К ним же относятся и разговоры, цель которых — склонить к сексу или возбудить интерес к нему. И даже сексуальное просвещение, включая пересказ легально изданных книг не уполномоченным на то лицом.

И не пытайтесь оправдаться тем, что «она же не жаловалась и сама согласилась». Это за изнасилование дело возбуждают не иначе как по жалобе потерпевшей, а для того, чтобы оказаться за решеткой за разврат, никаких жалоб не требуется — достаточно самого факта совершенного деяния. Даже если она просила в письменном виде о совершении с ней этого самого разврата. Хотя при назначении наказания суд, возможно, просьбу учел бы и срок отсидки снизил.

Кстати, статья 120 относилась не только к мужчинам. Если совершеннолетня девушка в интимных ласках с несовершеннолетним парнем проявляла активность, значит, и она тоже совершала развратные действия, и ее место — тоже за решеткой. До трех лет.

Идиотизм статьи 120 выпирает еще больше, когда сравниваешь ее с разумно сформулированной статьей 119 из того же самого кодекса — за добровольное половое сношение с лицом, не достигшим половой зрелости. Действительно, несозревшему организму раннее начало половой жизни может принести вред, а потому наказывать за него надо.

Стоит заметить, что для уголовного кодекса «половая зрелость» — чисто медицинское понятие. В соответствии с критериями, изложенными в официальных методических указаниях для врачей, возраст ее наступления у девочек — 14-16 лет, обычно — 14. Нередко и моложе, но врачам предписано всех беспаспортных зачислять в незрелые. Если попросту, то половая зрелость определяется следующим образом: способна благополучно выносить и родить ребенка — значит зрелая.

Из уголовного кодекса 1960 года следовало, что за половое сношение с 17-летней мужчину наказать нельзя — потому как она почти наверняка достигла половой зрелости. А за поцелуи и объятия с нею же или даже только за разговоры на сексуальные темы — можно. И срок наказания такой же — до трех лет. Еще смешнее становится, если подумать: а как же при половом сношении, которое не наказуемо, обойтись без раздевания, прикосновений к половым органам и прочих развратных действий, которые наказуемы?

Если составители Уголовного кодекса произвели на свет такого урода как статья 120, это нуждается в объяснении. Трудно представить, что многоопытные юристы не понимали заранее куда ведут придуманные ими формулировки. Понимали, конечно, но, видимо, очень уж хотелось поставить вне закона любые проявления сексуальности у молодежи. И, скорее всего, не самим юристам, а их престарелым коммунистическим вождям.

Коммунистическая мораль в отношении секса была весьма сурова. Ее мечта — секс искоренить вообще, оставив его только для удовольствия избранных, то есть для партийных функционеров. Самый авторитетный в нашей стране специалист в области сексологии профессор, академик Российской академии образования, действительный член Международной Академии сексологических исследований, И.С. Кон в книге «Сексуальная культура в России» писал: «Сталинская сексуальная политика был